— Это называется «безопасность», Мия-человек. В змеином царстве она достигается не стенами и стражниками, а статусом. А статус создаётся такими... спектаклями.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Оно заполняло пустоты, о которых я даже не подозревала. И от этого становилось ещё хуже. Потому что это тёплое значило только одно: я ему поверила. Хотя бы на секунду, краем сознания, тем самым местом, которое отвечает за выживание и всегда ошибается, когда дело касается красивых мужчин с опасными улыбками. Я человек, который выживает в мире змей, поверила змею. Идиотка.Отвела взгляд. Сделать это оказалось сложнее, чем я думала. Пришлось буквально заставлять себя: Смотри вниз. На руки. На свои дурацкие руки, и я уставилась на них. Пальцы всё ещё мелко подрагивали, хотя я мысленно приказывала им успокоиться. В голове крутилось одно:

Я ничего не понимаю в этом мире, не знаю, как здесь работает "безопасность". Я думала, он меня публично унизил, а оказалось защитили. Что ещё я не так поняла? Где ещё облажалась? В какой момент они все будут смеяться за моей спиной, на том языке, которого я не понимаю, по тем правилам, которые мне не объяснили?

Сглотнула. В горле пересохло так, что ком стоял, как кость. Сглотнула ещё раз, и ещё.— То есть ты меня..., защищаешь?— Я тебя обозначаю, — поправил Сайхан. — Защитишься ты сама. Я в этом не сомневаюсь.

Он сделал паузу. Достаточно длинную, чтобы я успела вдохнуть. Выдохнуть. Вспомнить, кто я и где я. Напомнить себе, что я не наложница, не жертва, не комнатная собачка. Я циркачка. Я падаю вниз головой и знаю: главное не дёргаться в воздухе. Отвела взгляд, потому что если бы я смотрела на него ещё секунду, то сделала бы что-нибудь идиотское. Например, поверила бы, или улыбнулась в ответ и сказала бы спасибо. По-настоящему.

— Ну, допустим, — голос наконец вернулся в строй.— Так что там с дорогой домой? Она прямо сейчас под моими ногами появится? Или по расписанию?

— Терпение, Мия-человек. Дорога появляется не сразу. Сначала нужно понять, в какую сторону идти.

— И как понять?

— Искать, — просто сказал он. — Спрашивать. Читать. Ошибаться. Пробовать снова.

Он чуть подался вперёд, и его голос стал ниже, доверительнее:— В моей библиотеке тысячи книг. Свитки, пахнущие древностью и магией. Легенды, которые никто не воспринимал всерьёз,потому что люди считались мифом. Некоторые из них даже пишут сами себя, если рядом течёт кровь истинного нага.

Он смотрел на меня в упор.— А теперь ты здесь, — его голос стал тише. — Живая. Тёплая. Дышащая. И эти легенды могут заиграть по-новому.

Я смотрела на него и чуввствовала, как внутри разгорается надежда. Обжигающая, пьянящая, опасная до дрожи. Она поднималась изнутри, расправляла плечи, разжимала пальцы, и я вдруг поняла: они больше не дрожат. Потому что появилось дело. Цель. Смысл.

— Ты дашь мне туда доступ?Голос прозвучал твёрдо, почти требовательно. Я сама удивилась, откуда взялась эта твёрдость. Наверное, оттуда же, откуда берётся сила перед прыжком, когда уже нельзя отступить.

— Я проведу тебя туда лично, — поправил Сайхан. — Если хочешь.— Конечно, хочу! — воскликнула я.Сайхан ничего не ответил. Поднёс бокал к губам, и тёмное стекло легло на нижнюю, влажную, чуть приоткрытую. Пил он, не отводя взгляда, смотрел поверх бокала, изучая, считывая, впитывая каждую мою реакцию: расширенные зрачки, сбитое дыхание, пальцы, вцепившиеся в подушку. Опустив бокал, он на миг задержал на губах влажную полоску и слизнул её кончиком языка. Плавно. Рассеянно.— Тогда завтра с утра я покажу тебе библиотеку.

У меня отлегло от сердца. Почти. Оно всё ещё колотилось где-то в горле, но уже не так отчаянно, не «спасайся кто может», а «ну, вроде выдыхаем». Я зажмурилась, и вдруг увидела маму. Она стояла на кухне, резала лук и, кажется, плакала. То ли от лука, то ли от меня. Я мысленно крикнула ей: «Мама, жди! Я скоро вернусь. Я тут кое-что нашла. Библиотеку. И змея, который обещал помочь. Всё будет хорошо». Звучало глупо даже внутри моей головы. Но тепло. По-настоящему тепло. Голос Сайхана врезался в это тепло, как холодный клинок:

— А сегодня. Отдыхай.Моргнула. Мама исчезла. Остался только он.— И да, Мия.

Камень в камине вспыхнул ярче, отбрасывая золотистые тени на его лицо, и на миг мне показалось, что я вижу тот самый перламутровый узор на коже, едва заметный, почти прозрачный. Чешуя? Или просто игра света? Я не успела понять, он заговорил снова:

— Ты больше не в гареме. Тебя переселят в гостевое крыло. Отдельные покои, служанки, полная свобода передвижения по дворцу.

Его слова не сразу дошли до моего сознания. Они повисли в воздухе, как мыльные пузыри: красивые, хрупкие, ненастоящие. Я смотрела на них, боялась дышать, чтобы не лопнули. Потому что такого не бывает, в этом мире ничего не дают просто так, за всё надо платить, а я даже не знаю, чем плачу сейчас. А когда слова все же дошли, внутри что-то разжалось. Будто выпустили из клетки, в которой я не замечала прутьев, а они были везде: во взглядах наложниц, в каждой запертой двери, а теперь свобода. Выбор.

— То есть я могу гулять где хочу? Заходить в любые двери?

— В любые, — он кивнул спокойно, абсолютно уверенно. — Кроме моих. Туда нужно стучаться.

Пришло моё время усмехаться. Ну конечно. Правила. Даже у абсолютной свободы есть исключения. Если тебе дарят весь мир, одна дверь остаётся закрытой. Чтобы было к чему стремиться и не забывать, кто здесь кто.

— А если я постучу?

Он улыбнулся медленно, очень медленно, той самой улыбкой, от которой внутри всё завязывалось морским узлом. Кровь бросилась к щекам, пальцы похолодели. Бежать? Остаться? Прыгнуть в эти чёртовы объятия? Ответа не было, только его улыбка и мой пульс где-то в горле. Его глаза блеснули в полумраке: живые, тёмные, обещающие всё и ничего одновременно.

— Я открою.

Всё.Два слова.А у меня внутри всё перевернулось, сложилось в карточный домик из надежды, страха и чего-то липкого, сладкого, что я даже назвать боюсь, и рассыпалось снова, карты веером по полу, собирай теперь, Мия, по одной. Я смотрела на него и понимала: он не шутит. Не играет. Он правда откроет. Если я постучу.

От этой мысли кровь прилила к щекам и разлился от скул до самых ключиц, наверняка я теперь вся пунцовая, а пальцы были ледяными. Сжала их в кулаки, спрятала в складках платья, чтобы он не видел, как они дрожат. Глупо. Он видит. Он вообще всё видит.В голове тут же заорала сирена: «ВСЁ, МИЯ, ТИКАЙ. ПОКА СООБРАЖАЕШЬ. ПОКА НЕ РЕШИЛА, БЛЕФУЕТ ОН ИЛИ НЕТ. ПОКА НЕ ПОСТУЧАЛА. ПОКА ЕЩЁ ЕСТЬ ШАНС УНЕСТИ ОТСЮДА СВОЮ РОЗОВУЮ ЗАДНИЦУ В ЦЕЛОСТИ».А он сидел и смотрел. Спокойно. Тяжело. Взгляд, как тот самый мёд, которым меня здесь кормят, липкий, тягучий, хочется отодвинуться, но тело не слушается. Ждал моего следующего шага, понятия не имея, что у меня в голове сейчас цирк шапито с отдельным номером для удава. И, конечно, в этот цирк начали врываться идиотские мысли. Они влетали, как клоуны из крошечной машинки: по одному, по двое, целыми толпами, и у каждого в руках табличка с вопросом.

Спросить, что будет, если я постучу пяткой. Или вообще головой, у меня же лоб крепкий, цирковая школа. Может, он оценит оригинальность? Или занесёт в список «странные человеческие ритуалы»?

А что, если я постучу, а там... ну, вдруг он занят? У него же там, наверное, каждый вечер по расписанию: приём редких гостей, обвивание хвостом, создание кризисов самосознания у розоволосых. Вдруг у него выходной? Или очередь? Простите, император принимает по вторникам и четвергам, предварительная запись через секретаря-нага, талончики вон в том автомате, вода и кумыс в левом крыле.Я представила эту картину: стою под дверью с кулаком на отлёте, в очереди из трёх наложниц, а на двери табличка: Не беспокоить. Пришлось закусить губу. Больно. Почти до крови. Только это и помогло не ляпнуть что-нибудь вроде: А ты сразу откроешь или полчаса подождёшь, чтобы я понервничала?«Так. Стоп. Хватит, — скомандовала я внутреннему бардаку. — Цирк уезжает, клоуны расходятся, номер закрыт. Ты сейчас встанешь, скажешь "до свидания" и выйдешь. Гордо. Как человек. Потому что ты, блин, и есть человек. Единственный. Самый ценный. Который умеет уходить красиво. »— Я..., мне, наверное, пора.