— У тебя тоже правильно! Отлично, ты так быстро разобрался!

Збышек получил свою порцию восторженной похвалы, и рожа у него сделалась довольная — как у кота, обожравшегося селедочных голов.

Знакомая такая рожа.

До боли знакомая.

Так вот почему Збышек во время игры со «Львами» усадил их в вип-ложу! Чтобы кто-нибудь им гордился. Не игрой команды, не счетом на табло. Только Збышеком, который наизнанку выворачивается, чтобы выиграть. Осознание накрыло внезапно, и Лесь замер, выпучившись на лучащегося счастьем Збышека. Этот придурок оставлял команду и подбегал к ним, чтобы потрепаться обо всякой ерунде — а сам просто обмазывался восхищенной поддержкой с ног до головы. А Лесь все не мог понять, откуда вдруг столько общительности… Думал, что Збышек к Яське в трусы залезть хочет. А все оказалось так просто! И понятно.

Потому что сам Лесь сделал бы так же. Если бы мог. Если нашел бы людей, которые станут им восхищаться.

— Может, притормозим? — Збышек, откинувшись на стуле, медленно, с видимым удовольствием потянулся. — Спустимся вниз, пожрем чего-нибудь. Или сюда принести?

— Нет, не надо! Не беспокойся, — тут же отказалась вежливая Яська.

— А я бы пожрал, — Лесь тоже потянулся. Совсем не так эффектно, как Збышек, но тоже получил от Яськи длинный заинтересованный взгляд. — Давай, Богуцкий, показывай, что у магнатов на обед.

Збышек возмущенно фыркнул, но Лесь только осклабился в ответ. Как будто новое знание помножило на ноль все социальные различия, уравняв их в чем-то очень важном. А над равным почему же не пошутить?

— Извини, но черной икры нет, — Збышек, что-то решив для себя, отодвинул стул и поднялся. — Хлеб с ветчиной устроит?

— Вполне, — Лесь тоже поднялся. При мысли о ветчине желудок неприятно сжался, а рот наполнился слюной. В столовой он взял макароны с жареным яйцом, которые подарили тяжелую, но очень короткую сытость. Прямо сейчас Лесь с удовольствием навернул бы что-нибудь мясное, жирное — котлеток, тушенки. Или, допустим, ветчины.

У Богуцких ветчина небось непростая. Не та, что Лесь в воскресенье на рынке берет — по пятьдесят грошей за килограмм, вот только в килограмме этом жира в два раза больше, чем мяса.

Следуя за Збышеком, как утята за уткой, Яська и Лесь прошли по второму этажу, чистому и гулкому, как больничный коридор. Вдали мелькнула полноватая женщина в форменном голубом платье. В руках она держала швабру, с которой свешивалась тяжелая от воды тряпка. Приветливо кивнув Збышеку, женщина скрылась за дверью комнаты.

— Наша горничная. В гостевых спальнях убирает, наверное, — не слишком уверенно объяснил Збышек. — Не знаю, зачем. Там сто лет никого не было.

— Ну так пыль все равно же ложится, — со знанием дела пояснила Яська. — Даже если в комнате никто не живет, пол нужно протирать, чтобы чисто было.

— Вот-вот, — подтвердил Лесь. — Под кроватью та же фигня. Там тоже никто не живет — а пыли куча. Черт знает, откуда она берется.

После горничной в гостевых комнатах Лесь всерьез настроился на домашнего повара и официантку, но кухня вопреки ожиданиям оказалась пустой. Огромная, просторная, она встретила гостей стерильной необитаемой чистотой. Солнечный свет отражался от белоснежных поверхностей шкафов, дробился и вспыхивал на геометрически точных гранях стальной фурнитуры. На этом бело-стальном фоне сложенные в тарелку яблоки и бананы казались такими яркими, что Лесь поначалу принял их за муляж.

— Так, что у нас есть… — Збышек распахнул дверцу холодильника — такого огромного, что в нем можно было хранить неразделанную тушу свиньи. — Пиво, сок, водка, лимонад, — Збышек деловито зазвенел внутри бутылками. — О, я нашел сыр! Кто-нибудь будет сыр?

— Я буду, — предсказуемо отозвалась Яська, большая любительница всяческих творогов и сыров.

Лесь промолчал, только удивленно покачал головой. У него отец, конечно, подбухивал, и подбухивал основательно. Но даже у них в холодильнике сначала стояли кастрюли со жрачкой, и только потом, в глубине — бутылки. Потому что едят люди больше, чем пьют.

Но, видимо, не везде.

Збышек повернулся к столу, сжимая в огромных ладонях ворох пестрых упаковок. Лесь без труда опознал кольчинский сыр, майонез и банку пикулей. В красном пакете обнаружилась ветчина — плотная, ароматная, сочащаяся прозрачным солоноватым соком, в голубом — тонкие пласты малосольного лосося.

Лесь, с любопытством заглянул в сияющее девственной белизной нутро холодильника.

— А просто еду вы не готовите? Нормальную, в кастрюльках?

— Ну почему, готовим. Но на этой неделе кухарка отпуск взяла, мама на диету села, а отец возвращается поздно и не ужинает. Так что я дома бутербродами обхожусь, — Збышек объяснил это так равнодушно, словно не видел в пустом холодильнике ничего странного. — А что, тебе бутербродов мало? Обязательно бигос нужен?

— Да нет, нормально, — смутился Лесь. — Бутерброды — это отлично.

В шесть рук они быстренько все нарезали, Яська размазала по суховатым неровным ломтям майонез, сверху разложила мясо, рыбу и сыр, украсив это роскошество колечками острых чесночных огурчиков. Лесь, не дожидаясь, пока закипит кофейник, цапнул с тарелки один бутерброд и впился в него зубами.

— Может, еще картошечки пожарим? Сковорода же у тебя есть. И масло, наверное, имеется… Я хорошо картошку жарю!

— Не надо, — мотнул головой Збышек. — Мама сердиться будет.

— Почему? — не поняла Яська. — Мы все помоем! И печку. И посуду.

— Да не в посуде дело. Говорю же, мама на диете. А картошка на весь дом развоняется.

— Ну, это да, — признал справедливость аргумента Лесь. — Под ароматы фритков на диете сидеть грустненько. Ладно, хрен с ней, с картошкой. Так тоже неплохо.

На самом деле так было не просто неплохо. Так было офигенно. Потому что бутерброды получились отпадные. Хлеб, конечно, не первой свежести — зато какой сыр! Какое мясо! А про лосося Лесь даже сказать ничего не мог. Потому что раньше видел его только на картинке — и теперь поверить не мог, что жрет такую вот роскошь. Не на Рождество, не на день рождения, а просто так. Чтобы голод перебить после домашки по химии.

Поглощенный размышлениями о еде, Лесь не услышал шагов на лестнице. Когда сзади раздался голос, он вздрогнул, подавился и закашлялся, судорожно прикрывая рот рукой, чтобы не заплевать хирургическую чистоту стола.

— Добрый день, — тягучим контральто промурлыкала высокая блондинка в лиловом атласном халатике, заканчивающемся чуть-чуть ниже бедер. Под халатиком явственно угадывался каждый изгиб тела, а соски твердыми бусинами выпирали через ткань. Лесь почувствовал, как наливается сладкой тяжестью пах, и вспыхнул мучительно стыдным жаром. Потому что он уже видел это лицо. Видел его постоянно, каждый гребаный день. Тот же прямой тонкий нос, тот же капризный изгиб ярких губ. Те же светлые, прозрачные, как зимний ручей, глаза под ровными дугами бровей.

— Добрый день, мама, — подтвердил его худшие подозрения Збышек.

Твою ж нахрен за ногу. Щеки пылали так яростно, что от них, кажется, можно было прикуривать. У него встал на пани Богуцкую. Маму гребаного Збышека. Твою ж нахрен за ногу. Лесь сухо сглотнул, отвел глаза, но успел заметить тонкую понимающую улыбку, скользнувшую по чувственным губам.

Кажется, мама Збышека все поняла.

Кажется, ей это понравилось.

— Ты не представишь своих друзей? — промурлыкала она так нежно, что у Леся во рту пересохло. Он очень старался не смотреть на лиловый халатик. Очень, очень старался.

Но получалось хреново.

— Это Яся Гурская, — взмахнул рукой Збышек. — А это Лех Нейман. Мы вместе лабораторку по физике делали — помнишь, я рассказывал?

— Лабораторку? Да-да, конечно, помню, — рассеянно бросила пани Богуцкая, все еще улыбаясь Лесю. — Физика, формулы, это так сложно…

— Мы чинили радио, — в голосе у Збышека звучала усталая безнадежность. — Точнее, Лесь чинил. У него здорово такие штуки получаются. А Яся записала все расчеты. Она круглая отличница, в этом году в нашу школу перевелась.