Потесниться действительно пришлось — инженеры «Кармен» явно не представляли, что владелец машины воспылает фантазией утрамбовать внутри аж пять человек. Поэтому посередине роскошного кожаного дивана возвышался мягкий, но категорически непригодный для сидения валик. Яся, чувствуя вину за неудобство, сунулась было занять это место, но не успела. Зося Масальская, рыбкой скользнув мимо, решительно втиснулась посередине. Сначала Яся удивилась такой самоотверженности, а потом сообразила. Места в машине действительно не хватало, пассажиры ехали, тесно прижавшись друг к другу — и Зося Масальская заранее купировала ситуацию, в которой посторонняя девица будет прижиматься к ее мужу.

Вот и отлично. Зося может не мучаться ревностью, Яся может не бить задницу о малоприятный валик. Совершенно разумный компромисс.

Дорога оказалась неблизкой. Машина долго петляла по улочкам, явно срезая путь, но тащиться пришлось через весь город. Дом Масальских располагался с другой стороны, около небольшого ухоженного озерка. На заднем фоне возвышались внезапно приблизившиеся горы, теперь Яся отчетливо видела сложный рельеф там, где раньше зелень лесов казалась пушистой и ровной, как густой мех.

— Вот тут мы и живем. Добро пожаловать, — сделал широкий приглашающий жест Масальский. Яся, поравнявшись с Лесем, послушно побрела к дому — тяжелой, неуклюжей громадине, похожей одновременно и на дешевую гостиницу, и на замок. Словно архитектор всю жизнь строил кирпичные коробки, но внезапно получил заказ на возведение чего-то изысканного, прихотливого — и справился в меру своего разумения. Здание, по форме напоминающее коробку для обуви, на уровне третьего этажа вдруг ощетинивалось пучком башенок, по стенам тянулась череда крохотных ажурных балкончиков, а простецкий карниз над крыльцом подпирали мраморные колонны. Судя по текстуре материала, совершенно натуральные.

Внутри дом поражал тем же удивительным сочетанием роскоши и дешевой банальности. В прихожей висела гигантская хрустальная люстра, окруженная плотным кольцом розочек и амуров — при этом вешалка была крохотная, неудобная, а полки для обуви не оказалось вовсе, разнокалиберные туфли просто выстроились вдоль стены, как солдаты на плацу. Яся добавила к ним свои босоножки и прошла в холл. Там обнаружился здоровенный камин, выложенный кирпичом красного и синего цвета, что, в общем-то, гармонировало с обитыми красным бархатом стенами. При этом трубы над камином не было — видимо, он задумывался как декоративная деталь. Или даже полочка. Кто-то из обитателей дома, начисто лишенный художественных предрассудков, водрузил на камин пейзаж в золотой раме, миниатюрную копию Афродиты Веленсийской, фарфорового сеттера — и крохотную иконку Христа Спасителя.

— Как… оригинально, — склонилась к Лесю Яся.

— У меня сейчас глаза лопнут, — прошептал он. — Господи, откуда они взяли столько красного бархата и позолоты? Неужели ограбили костел?

— Паненка Гурская, прошу вас, вот сюда, по лестнице, — судя по лицу Зоси, она прекрасно понимала, какой эффект производит дом на неподготовленного зрителя. — Простите, пан…

— Нейман. Лех Нейман.

— Пан Нейман, а вы проходите прямо, в гостиную. Сейчас я скажу прислуге — вам приготовят кофе. Коньяк, сливки, может, кокосовое молоко?

Кто пьет кофе с кокосовым молоком, Яся даже вообразить не могла. Хотя, может быть, смысл предложения сводился к тому, чтобы продемонстрировать наличие этого самого кокосового молока. В краю коз и овец вполне себе повод для гордости.

Лесь посмотрел вопросительно, и Яся кивнула, отправляя его в гостиную. Ну в самом деле — зачем парню вламываться к пожилой женщине, к тому же не слишком здоровой? Пользы от подобной настойчивости ноль, а вреда — много.

— Паненка Гурская… — Зося Масальская мягко коснулась руки Яси. — Я хотела вас предупредить. Моя свекровь сложный человек, иногда с ней тяжело разговаривать. Она бывает… резкой. Заранее приношу извинения и прошу вас проявить терпение.

— Ничего страшного, я все понимаю, — кивнула Яся. — Пожилая женщина, тяжело больная. Конечно, это сказывается на характере. Я постараюсь быть максимально тактичной.

По узкой, опасно крутой лестнице Яся поднялась на второй этаж. Там ее встретил все тот же красный бархат и золотые светильники из дутого металла.

Интересно, откуда хозяева почерпнули такие представления о прекрасном? То ли дворянское гнездо, то ли бордель, то ли барак после ремонта.

Не то чтобы Яся бывала в борделях… Но представляла их именно так.

Пани Масальская ожидала в спальне. На этот раз обошлось без красного бархата — но розового было в избытке. Розовое кресло, розовый пуфик, розовые, в золотых розах, шторы на окнах. Почтенная вдова возлежала на огромной, королевских размеров кровати. Четыре массивных столбика, обильно украшенные все теми же розами и амурчиками, возносились к потолку, создавая опору для широкого, как степная юрта, балдахина. Конечно же, розового. С золотыми кистями.

Сложив два и два, Яся поняла, кто был вдохновенным творцом этого эстетического апокалипсиса. Вряд ли покойный Масальский укатал бы супружескую спальню в розовый цвет. В золото — да, в красный — возможно. Но не в розовый.

А вот пани Масальская могла.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась Яся.

— Добрый день, деточка, — величественно пробасила лежащая на кровати старуха — такая же обильная и помпезная, как все в этом доме.

Нет. Не обильная. Больная. Яся поняла это, вглядевшись в лицо женщины. То, что она поначалу приняла за сытую тучность, оказалось одутловатостью — дряблой, желтоватой, водянистой. Отеки превратили глаза пани Масальской в щелки, налили ее щеки бульдожьей тяжестью, раздули шею. Толстые, как сосиски, пальцы неподвижно лежали на атласном пододеяльнике.

Конечно же, розовом. С вышитыми золотыми розочками.

Ну что же. Такая верность себе заслуживает уважения.

— Мне сказали, вам нездоровится… — тактично смягчила формулировку Яся.

Старуха пошевелилась, шумно вздохнула и ухватилась за столбик опоры. С усилием подтянув себя, она села в кровати.

— Нездоровится… Можно и так сказать, — невесело усмехнулась Масальская. — Как ты думаешь, сколько мне лет?

— Я… ну… — растерянно заморгала Яся. Говорить правду было нельзя, ничего обтекаемо-дипломатичного в голову не приходило, поэтому она сделала единственное, что оставалось. Соврала. — Лет шестьдесят пять?

На самом деле даже семьдесят уже было изрядным комплиментом, но Яся решила не мелочиться. Просто на всякий случай.

— Вот именно, — улыбка старухи стала еще неприятнее. — Мне шестьдесят в прошлом месяце исполнилось.

— Ой, — прикрыла ладонью рот Яся. — Простите.

— Не извиняйся. Ты милая девочка, пожалела больную. Но у меня есть зеркало, есть глаза — и есть мозги. Деточка, это не нездоровье. Это смерть.

— Ну что вы! Нельзя так говорить! — тут же вскинулась Яся. — Любую болезнь можно одолеть. Ваш сын сказал, что специалисты не смогли поставить диагноз… но в некотором смысле это даже к лучшему! Будь у вас что-то по-настоящему опасное, целители это с легкостью бы определили. Магмаркеры для летальных заболеваний давно сформированы, ошибиться практически невозможно.

— Сколько тебе лет? — внезапно сменила тему пани Масальская.

— Восемнадцать… исполнилось в прошлом месяце.

— Оно и видно.

— Вы хотите сказать, что у меня недостаточно опыта? Я знаю. У меня даже лицензии пока нет, я предупреждала вашего сына, но он…

— Я не о том, — на этот раз женщина улыбнулась совершенно нормально — открыто, широко, почти весело. — Просто ты еще веришь в счастливые исходы. И переживаешь за пациентов. Чудесные качества, но с годами уходят.

— А. Спасибо. Наверное, — тоже улыбнулась Яся. — Я могу вас осмотреть?

— Приступай, — величественно кивнула пани Масальская. — Мне лечь? Может быть, встать?

— Нет, не нужно. Я и так все увижу, — Яся подошла поближе, присела на край кровати и протянула руку. Сила проснулась, пришла в движение, потянулась вперед — через ладонь, через пальцы, согревая их призрачным теплом. Теперь Яся чувствовала болезнь в этом тучном, избыточном теле. Она была везде, наполняла женщину, как тухлая болотная вода.