В начале 1512 года папско-испанская армия численностью около 20.000 человек приблизилась к Болонье, где Ив д'Алегр и небольшой французский гарнизон, едва справлялись с задачей по обороне города. В феврале Гастон де Фуа, предпринял ложный маневр в направлении венецианской армии, собиравшейся у Брешии и внезапно изменив курс в ускоренном темпе, преодолевая снег и лёд, направился к Болонье. Командиры противника не ожидал нападения, и Гастон со своими людьми смогли войти в Болонью без сопротивления. Тем временем венецианцы сумели захватить Брешию, а защищавший её небольшой французский гарнизон отступил в цитадель и ожидал подкрепления. Как только Болонья оказалась обезопасена, Гастон стремительно переправился через реку По и двинулся к Брешии. Его армия преодолела за девять дней 120 миль. Когда Гастон прибыл к стенам Брешии, он использовал "все возможные средства, чтобы побудить город сдаться", пообещав жителям, что избавит их от ужасов осады и разграбления[730]. Но венецианский командующий перехватил письмо с предложением капитуляции и отказался передать его брешианцам. Таким образом, на рассвете 18 февраля 12.000 французских солдат начали под проливным дождем штурм стен города. Гастон приказал своим людям снять обувь, чтобы улучшить сцепление с землей, и сам подал в этом пример. К середине дня город пал. Потери французов были велики, и они ворвавшись в Брешию жаждали отмщения. Разграбление Брешии стало одним из самых ужасных в длинной череде злодеяний, произошедших во время итальянских кампаний Людовика. Две группы, составлявшие французскую пехоту в ту эпоху, гасконцы и немецкие ландскнехты, имели вне поля боя репутацию ужасных людей. Хотя, как считается, Гастон де Фуа не предполагал, что разграбление Брешии будет таким ужасным, однако, он мало что мог сделать, чтобы его остановить. Число убитых в Брешии оценивается в более чем 8.000 человек[731].

После разграбления Брешии де Фуа не дал своим людям времени на отдых, поскольку Максимилиан все меньше и меньше проявлял себя как союзник. Гастон понимал, что должен спешить, и закончить кампанию прежде чем император присоединится к Священной лиге. Покинув Брешию, он, несмотря на ужасные дороги, быстро направился в Романью. Папско-испанская армия отступила к Равенне, поскольку лиге явно было выгодно отложить генеральное сражение до прибытия дополнительных сил. Убежденный, что его враги обязательно должны сразиться с ним за Равенну, де Фуа, когда добрался до города, быстро выстроил осадные линии. Четыре дня спустя папско-испанская армия под командованием вице-короля Неаполя Рамона де Кардоны разбила лагерь неподалёку и начала рыть окопы на заболоченной местности.

Рано утром на следующий день (в пасхальное воскресенье!) Гастон вывел свою армию из лагеря, чтобы дать бой[732]. Несколько капитанов ранее воевавших в Неаполитанском королевстве, вероятно, рассказали ему об испанской тактике находясь за полевыми укреплениями успешно отбивать лобовые атаки французов. Поэтому вместо того чтобы сразу атаковать, он сдерживал своих людей, пока французская артиллерия обстреливала вражеские позиции. В течение трёх часов орудия обеих сторон вели интенсивный огонь. Когда Гастон переместил несколько пушек на фланг и стал обстреливать вражескую кавалерию, та не выдержала и пошла в атаку на французские позиции. Таким образом, завязался рукопашный бой, оказавшийся привычным для французов, и они удерживали свои позиции на протяжении всего сражения, несмотря на ожесточенный натиск со стороны противника. Когда битва закончилась, на поле боя лежало по меньшей мере 10.000 убитых, из которых от четверти до трети были французами. Среди погибших французов были несколько видных капитанов, таких как Ив д'Алегр, но самой ужасной потерей стала гибель самого блестящего молодого генерала. Гастон был убит в конце битвы, либо когда он повёл свою роту жандармов в тыл врага, либо когда участвовал в преследовании отступающей испанской пехоты.

Независимо от того, как это произошло, по словам Пандольфини: "Для французов победа оказалась напрасной из-за смерти монсеньора де Фуа, который за свои добродетели и надежду на большие свершения был любим всеми своими солдатами"[733]. Трудно ответить на вопрос, решился бы Гастон двинуться на Рим, если бы остался жив. Французская армия в этой битве понесла большие потери, в частности, в кавалерии. Возможно, у ней не хватило бы сил, чтобы продвинуться к Риму, хотя и удалось пополнить припасы, когда Равенна и несколько других городов региона капитулировали вскоре после битвы.

Конечно, Юлий II был в ужасе от мысли, что война доберётся до Рима, поэтому он и кардиналы колебались между заключением мира с Людовиком и бегством из города. Когда известие о победе под  Равенной достигло Милана, заседавший там Собор быстро проголосовал за смещение Юлия II, призвав духовенство, правителей, университеты и весь христианский народ больше не подчиняться этому Папе, "потому что он является нарушителем мира и упрямым и дерзким виновником раскола"[734]. Но эти резкие слова мало что изменили, потому что вскоре Юлий II начал получать из Равенны обнадёживающие новости. Потрепанная французская армия не собиралась двигаться на Рим, а Жак де Ла Палис, избранный французскими капитанами командующим и утвержденный на этой должности Людовиком, не был тем человеком, который мог бы пойти на смелый шаг, подобные тем, что совершил Гастон в предыдущие три месяца. Ла Палис действовал медленно и осторожно, а воодушевленный Папа удвоил усилия по вовлечению в войну швейцарцев и набору новой армии[735].

Вернувшись из Дофине во Францию, Людовик провел начало весны 1512 года, занимаясь соколиной охотой в окрестностях Блуа, "беря как обычно с собой мадемуазель Клод". Весть о победе под Равенной пришла 19 апреля, но радость быстро омрачилась известием о смерти Гастона и других капитанов[736]. Смерть племянника стала для Людовика тяжелым ударом. Он погрузился в глубокий траур, так что его не могли утешить. "Дай Бог, — сказал он, — чтобы у меня никогда не было ни пяди земли в Италии, а мой племянник и другие сеньоры остались живы"[737]. По словам Роберта де Ламарка, маршала де Флёранж, Людовик приказал Жаку де Ла Палису, неспешно готовившемуся к походу на Рим, расформировать армию и разместить солдат по гарнизонам в захваченных городах. Ла Палис решительно возражал, тщетно пытаясь доказать, что если он сможет усилить свою армию, то сделает Людовика государем всей Италии[738].

Поскольку и Англия, и Испания спешно готовились к вторжению во Францию, а французская армия на тот момент доминировала в Италии, Людовик решил попытаться договориться с Юлием II. Несмотря на все заверения своих прелатов и богословов, король испытывал глубокую озабоченность тем, как конфликт с раздражительным старым Папой повлияет на спасение его души и души его народа. Королева Анна продолжала настаивать на том, чтобы муж заключил с папством мир и предотвратил дальнейший ущерб для Церкви. Людовик предложил Папе вернуть ему Болонью, Равенну и другие города, удерживаемые французскими войска, в обмен на выход из Священной лиги. Под давлением кардиналов Юлий II согласился принять и выслушать посланника Людовика, но сказал венецианскому послу, что намерен лишь отвлечь внимание французов[739]. Воодушевленный известием о том, что положение французов оказалось намного слабее, чем можно было себе представить сразу после 12 апреля, Юлий II удвоил усилия по вовлечению швейцарцев и императора в войну против Людовика. К концу апреля уверенность Папы поднялось до такой степени, что он заявил, что вскоре ожидает отправиться в Париж и возложить французскую корону на голову короля Англии. Он уже подготовил секретную буллу, передающую Генриху VIII французский трон перед его вторжением в королевство[740].