В I в. греко-римской медицине были известны не только внешние проявления многих психических нарушений, но и их смена на протяжении заболевания. На этой основе врачи могли составлять прогноз течения болезни. Вот пример, взятый из сочинений Аретея – уроженца Каппадокии, жившего в Риме во второй половине I в. Говоря о меланхолии, он обращает внимание на то, что наряду с «подавленным состоянием при наличии той или иной неправильной (бредовой) идеи и при отсутствии лихорадки»[8], но при достаточной продолжительности болезни постепенно усиливается равнодушие ко всему окружающему, наступает полное отупение. Такая тенденция свойственна, по современным представлениям, шизофрении и служит одним из кардинальных признаков этого наиболее тяжелого и многоликого в своем выражении психического недуга.
Врачи древности были хорошо осведомлены об особенностях протекания разных психических заболеваний, однако лучше всего, пожалуй, они разбирались в эпилепсии. Аретей Каппадокийский заметил, что систематически повторяющиеся судорожные припадки в конце концов вызывают у больных «бледно-свинцовый цвет лица, неясные восприятия органов чувств, медлительность в мыслях и неловкость в словах… Они влачат тяжелые дни и безотрадные ночи, полные страшных видений, а когда достигают среднего или более преклонного возраста, то очень часто всем становится очевидным, что их умственные способности пострадали»[9]. Ряд античных авторов, подчеркивая крайне разнообразный характер «падучей» болезни, не исключали возможности появления у эпилептиков подозрительности, злобности, мстительности, приводящих к немотивированным нападениям, убийствам и прочим непредсказуемым, но катастрофическим по своим последствиям действиям. В современных учебниках по психиатрии в описании форм эпилепсии можно найти практически те же симптомы.
Любопытны древние сведения об истерии. В одном из папирусов, найденных при раскопках древнеегипетского города Кахун (около 1900 г. до н. э.), сообщается, что у женщин отмечаются эмоциональная неуравновешенность и всем знакомые расстройства истерической природы. Сам термин «истерия» ввел позже Гиппократ (по-гречески hystera – матка). В древности господствовали представления о блуждающих в теле (в буквальном смысле) органах; а матка, по мнению египетских врачей, была независимым организмом. Ее перемещения вверх и ее «голод» будто бы обусловливали истерию. На этом представлении строилась врачебная тактика. Половые органы женщины и нижнюю часть живота смазывали и окуривали благовониями, чтобы «привлечь» матку. Одновременно заболевшую женщину заставляли вдыхать зловонные средства и принимать внутрь вещества с отвратительным вкусом, чтобы «отогнать» матку на место.
Такое понимание истерии существовало длительное время и нашло отражение в отечественной психиатрии. А.В. Пруссак, изучая историю исследований истерии в России, пишет о том, что в XVII в. она не имела определенного русского названия, но в дошедших до нас лечебниках такие симптомы «болести», как «биение сердечное, кое бывает от меланхолии», «к грудям приступает, аки хощет удавити человека», «болящий бьется, лает, кричит, аж слушать невозможно, судороги держат, трусятся всем телом, в щеках кривление (клоническая фаза), глава назад искривляется (истерическая дуга)»[10], дают основание предполагать, что в данном случае мы имеем дело с истерией.
Интересна оценка психических расстройств в Древнем Китае. В ранних медицинских изданиях «О природе и жизни» и «О трудном» (VI–V вв. до н. э.) описываются некоторые психические нарушения, в частности делирий, который рассматривается как проявление инфекции или интоксикации. В других древних книгах описаны картины мании, бредовые и галлюцинаторные синдромы, эпилепсия. Причину психических заболеваний многие китайские врачи видели в нарушении соотношения в организме мужского (ян) и женского (инь) начал.
Оставленные выдающимися учеными этого периода картины психических расстройств, несомненно, отражали клиническую реальность, были результатом наблюдательности, умения анализировать и обобщать. Именно поэтому к ним многократно возвращались и в более поздние времена, они не устарели и сегодня, с учетом, конечно, нового терминологического оформления, выделения дополнительных симптомов и изучения динамики развития болезненного процесса.
Знакомство с «достижениями психиатрии» древних греков, римлян, китайцев, египтян наводит на мысль об очень давнем стремлении к научному осмыслению психической деятельности человека и непрекращающемся, несмотря на исторические катаклизмы, поступательном движении познания. Причем нередко новшества в описании болезненного безумия оказывались на поверку повторением «давно пройденного» в клинико-описательной оценке психической патологии[11].
Важно отметить, что в Греции и Риме в качестве нормы утвердилось гуманное отношение общества к безумцам. Вот какие рекомендации дает Соран для общения с возбужденными больными и их лечения:
«В комнате больного, в первом этаже, окна должны быть расположены повыше, чтобы нельзя было выброситься наружу. Изголовье кровати располагается спиной к дверям (тогда больной не видит входящих). У очень возбужденных больных приходится иногда поневоле вместо постели ограничиваться соломой, но тогда последнюю надо тщательно осматривать, чтобы не попалось в ней твердых предметов. В случаях повреждения кожи эти места необходимо перевязывать… Приходится иногда прибегать к помощи надсмотрщиков: эти люди должны по возможности незаметно, под предлогом, например, растирания, приблизиться к больному и овладеть им, но при этом надо принять все меры, какие возможны, чтобы еще сильнее не взволновать его… Следует внимательно изучать содержание неправильных мыслей больного, в соответствии с чем пользоваться полезным действием тех или иных внешних впечатлений, занятных рассказов и новостей; в период выздоровления надо уметь уговорить больного пойти на прогулку, заняться гимнастикой, упражнять свой голос, заставляя читать вслух… Когда выздоровление уже подвинулось далеко, надо побуждать больного к более сложной умственной деятельности…»[12]
Перечитывая эти строки, не перестаешь удивляться, что они содержатся в трактатах почти двухтысячелетней давности. Хотя гуманное отношение к умалишенным преобладало, но были у него и противники. Соран пишет: «Иные врачи предлагают держать всех без исключения больных в темноте, не принимая во внимание, как часто отсутствие света раздражает человека… Некоторые, например Тит (вероятно, один из оппонентов Сорана), проповедовали голодный режим, забывая, что это вернейший способ довести больного до смертельной опасности… Врачи, сравнивающие умалишенных с дикими животными, укрощаемыми голодом и жаждой, должны сами считаться умалишенными и не браться за лечение других. Исходя из ошибочных аналогий, они предлагают применение цепей… Некоторые заходят так далеко, что рекомендуют бич, полагая, что таким воздействием можно вызвать прояснение рассудка: жалкий способ лечения, ожесточающий болезнь и уродующий больных»[13].
К сожалению, надолго – более чем на полтора тысячелетия – эти слова предадут забвению, а отношение к психически больным будут определять антиподы Сорана. Лишь около 250 лет назад гуманизм стал понемногу отвоевывать свои позиции и занял – правда, не везде и не во всем – подобающее ему главенствующее положение.
Недостаточный уровень развития анатомии, физиологии, психологии, фармакологии и других областей науки, а также сдерживающие рамки рабовладельческого строя не позволили перейти от первого шага в борьбе с психическими болезнями – понимания их природы – ко второму – их научному изучению и лечению. Переход к естественнонаучному представлению о болезнях длился не одно тысячелетие. Путь от мифологического к современному пониманию природы болезней, в том числе психических нарушений, преодолевался параллельно с развитием культуры, науки, общественного сознания. На этом пути формировались подходы к зарождению, а затем и к развитию психиатрии как области медицинских знаний.
