Уход арабов и наступление зимы, когда перевалы Тавра засыпал снег, придали Никифору смелости расторгнуть новое соглашение через несколько недель после его подписания, но он снова недооценил своего врага. Харун еще раз немедля собрал армию, перешел через Тавр, невзирая на снег и лед, и снова прошел по Малой Азии.

Византийская армия была полностью разбита, и вся страна от Черного до Средиземного моря оказалась без защиты от огня и меча, грабежа, пленения и рабства. И опять дрожащий от страха Никифор был вынужден молить о мире. В последовавшем договоре в качестве дополнительного унижения императору предписывалось, чтобы на монетах, которыми он будет выплачивать дань халифу, были выбиты имена Харуна и трех его сыновей. Вдобавок ему следовало вернуть всех мусульманских пленников, находившихся в византийских руках. Пока эти события разворачивались на суше, на Кипре высадилась другая армия, доставленная морской эскадрой[126]. Частью добычи стали шестнадцать тысяч христианских пленников, которые впоследствии были проданы на рынках Сирии.

Ввиду того что неспособность командовать войсками стала основной причиной падения Ирины, поистине досадно, что Никифор, в отличие от большинства тех, кому доводилось узурпировать трон Цезаря, не был солдатом. До того, как стать императором, он был гражданским чиновником и министром финансов. В течение девяти лет своего правления он жестко контролировал работу административных департаментов. По слухам, он был склонен к коварству и вероломству[127].

Однако именно недостаток у него полководческих навыков обернулся для него гибелью. Понеся два унизительных поражения от Харуна ар-Рашида, он затеял войну против болгар, которым Ирина также платила дань. В мае 811 г., после череды успехов и неудач, он выступил с большой армией и захватил неприятельскую столицу Плиску. Но на обратном пути его армия попала в засаду в горном ущелье. Двадцать шестого июля 811 г. византийская армия была уничтожена, а сам Никифор убит. Отныне болгарские короли стали использовать его череп, оправленный в серебро, в качестве пиршественной чаши.

Вероятно, показательно то, что, хотя Харун и достиг столь подавляющего военного превосходства над византийцами, он даже не попытался взять Константинополь, присоединить Малую Азию или принять какие-либо меры для установления долгосрочного арабского господства. В результате через шестьдесят лет византийцы сумели перехватить инициативу и отомстить.

* * *

Согласно франкским летописям, Харун обменялся посольствами с императором Карлом Великим, который получил прекрасные подарки от «Царя Персии Аарона», включая водяные часы и слона[128]. Однако арабские историки не упоминают об этом эпизоде.

* * *

Должно быть, марш аббасидской армии в военное время представлял собой внушительное зрелище. Авангард состоял из легкой конницы, одетой в кольчуги, со стальными шлемами на головах и копьями в руках. Арабское копье было гибким, до двадцати футов длиной, и украшалось страусовыми перьями. В середине колонны двигалась пехота, вооруженная пиками, мечами и щитами, и стрелки со своими длинными луками. В центре конвоя брели тысячи верблюдов, нагруженных провизией, шатрами, оружием и снаряжением. Для больных и раненых предусматривались полевые госпитали и своеобразные носилки. Осадный обоз, состоявший из баллист, катапульт и другого инженерного оборудования, перевозился на верблюдах, мулах и вьючных лошадях.

В гуще воинов ехал сам Повелитель правоверных на великолепном боевом коне, сверкающем жемчугами и золотом, в окружении своих родичей и старших офицеров армии. Великолепие этого зрелища умножали блестящие форменные одеяния личной гвардии из ярких тканей, покрытых золотой вышивкой. Над армией реял лес флагов и знамен, так же щедро расшитых золотой нитью. Позади халифской свиты ехали евнухи и вереница густо завешанных паланкинов, в которых путешествовали избранные дамы из семьи халифа.

Когда армия достигала места, выбранного для ночной стоянки, авангард уже копал рвы и выставлял лагерную оборону. За короткое время выгружались шатры, и за несколько минут вырастал полотняный городе улицами, рынками и площадями. Повсюду зажигались лагерные костры, и скоро над ними уже кипели огромные котлы. После простой трапезы вокруг каждого костра собирались группы людей, которые коротали вечер с историями, стихами и песнями под аккомпанемент лютни или ребека, восточной виолы. Только после полуночи над огромным городом из полотна воцарялись тишина и спокойствие, пока громкие удары литавр не возвещали начало нового боевого дня[129].

* * *

Народное возмущение против Омейядов, благодаря которому Аббасиды пришли к власти, в значительной мере объяснялось большими налогами. Однако новая династия продолжала использовать те же методы. Недовольство вызывали не только сами суммы, взимаемые правительством, но еще и жадность и тиранические методы сборщиков налогов, которые не останавливались перед поркой и пыткой, чтобы отобрать у крестьян как можно больше денег. В частности, в Египте гнет сборщиков налогов переходил всякие границы, несмотря на периодически издаваемые разными халифами приказы, запрещающие применение насилия и пыток при сборе налогов.

* * *

Английскому читателю Харун ар-Рашид известен в основном со страниц «Тысячи и одной ночи», где он является взору, как правило, в образе радушного хозяина. Впечатление, оставляемое этой книгой, едва ли отдает должное столь великому, и к тому же на редкость деятельному человеку. В действительности, в последние годы своего правления он уже не жил в Багдаде и даже редко ночевал там.

Теперь его главной резиденцией была Ракка на Евфрате, на полпути между Ираком и Сирией. В 804 г. жители Багдада обратились к халифу с ходатайством, прося его жить в своей столице. В ответе Харун изъявил глубокую любовь к городу отцов и оправдал переезд войной с Византией и тем, что Ракка находилась поблизости от границы. Если бы не эти соображения, добавил он, он бы никогда не покинул возлюбленный им город Багдад. На самом деле он, возможно, по опыту узнал, что Багдад находится под чересчур сильным персидским влиянием и слишком удален от Средиземного моря и западных провинций. Ракка, как столица, находилась бы ближе к центру империи, чем Багдад, но, к несчастью, она была расположена в полупустынной местности, где не имелось условий, необходимых для жизни большого города.

В 807 г. в Хорасане снова начались волнения. Наместником провинции был Али ибн Муса ибн Махан, у которого, как и у Бармакидов, предками были аббасидские эмиссары в Хорасане, действовавшие здесь во времена Абу Муслима. Этот Али ибн Муса (опять же подобно Бармакидам) нажил огромное богатство благодаря халифской милости, но добился его с помощью угнетения и вымогательства. После десяти лет наместничества в Хорасане его состояние, по слухам, достигало восьмидесяти миллионов дирхемов. Тот факт, что тирания Али ибн Мусы получила печальную известность, говорит об определенной халатности со стороны халифа. В конце концов в Мавераннахре разразилось восстание, набиравшее силу, поэтому Харун решил лично побывать в этом районе.

Покинув Ракку, он в феврале 808 г. проехал через Багдад и отправился в Северную Персию. Есть сообщение, что он уже страдал от тяжелого недуга и носил бандаж из шелка, чтобы уменьшить боль в животе. Он знал, что у каждого из его трех сыновей есть шпионы в его окружении, чтобы следить за его здоровьем, «считая каждый его вдох», как он сам говорил. Уже стало очевидным, что сыновья только и ждут его смерти, чтобы схватиться в братоубийственной войне за халифат. При всем своем огромным авторитете и славе он, должно быть, скорбел и тревожился, думая о возможном начале гражданской войны после его смерти.