Согласно Масуди, сама Аббаса убедила Джафара нарушить свою клятву халифу. Как бы то ни было, в один прекрасный день Аббаса поняла, что беременна. Охваченная паникой, она получила разрешение совершить паломничество в Мекку и родила там мальчика, которого тайно поручила своей кормилице, жившей в священном городе. Аббаса вернулась в Багдад, и все пошло как прежде, пока однажды она не рассердилась на свою служанку. Обиженная девушка раскрыла всю эту постыдную историю Харуну. Когда последний отправился в паломничество, во время которого повесил в Каабе договор между своими сыновьями, он приказал разузнать о ребенке Аббасы. Под пытками кормилица не выдержала и подтвердила рассказ служанки. Харун пришел в ярость и вернулся в Багдад, пылая мщением.

По прибытии в столицу халиф послал Масрура, одного из своих доверенных слуг, с отрядом воинов арестовать своего бывшего товарища и служителя. Незадачливый Джафар выпивал с несколькими друзьями, когда Масрур вызвал его из дома и проводил под охраной во дворец, где заковал в цепи и доложил об этом Харуну. «Принеси мне его голову», — коротко приказал халиф. Масрур вернулся к несчастному Джафару и передал ему приказ халифа. «Попробуй выиграть время», — умолял Масрура недавно всесильный министр. — «Он может передумать или, может, он пьян и будет жалеть о своем приказе, когда протрезвится». Масрур пошел обратно к своему хозяину, который, однако, просто повторил свой приказ. Через несколько минут Масрур вернулся с окровавленной головой главного слуги халифа. Джафару было тридцать семь, когда он встретил свою смерть.

Не ложась спать, халиф приказал арестовать Яхью ибн Халида, отца Джафара, Фадла, его брата, и всех остальных членов его семьи, включая слуг, рабов, вольноотпущенников и писцов, и конфисковать все их имущество. На следующий день после казни голова Джафара была вывешена на мосту через Тигр. Затем его тело разрубили пополам и одну половину прибили к столбу верхнего, а вторую — к столбу нижнего моста. История не говорит ничего ни о судьбе, ни о чувствах Аббасы. Однако вполне возможно, что Харун начал тяготиться Бармакидами еще до этой истории. Яхья, отец Джафара, имел ключи от халифского гарема и держал женщин в строгой дисциплине, на что они не раз жаловались Харуну. Полагают даже, что Бармакиды так крепко держали в своих руках финансовые дела, что временами самому халифу не хватало наличности и приходилось просить Джафара или Яхью дать немного денег.

Яхья Бармакид и два его сына правили империей семнадцать лет, в течение которых их богатство и власть были так велики, что только сверхчеловек не утратил бы осмотрительности. Например, Джафар потратил двадцать миллионов дирхемов из государственной казны, чтобы построить себе дворец. Кроме того, соперники обвиняли эту семью в симпатиях к шиитам, и это обвинение, по-видимому, получило подкрепление, когда без ведома Харуна ар-Рашида Джафар приказал выпустить из тюрьмы алидского бунтовщика Яхью ибн Абдаллаха.

Выдуман этот скандал с участием сестры халифа или нет, но несомненным кажется то, что за последние четыре или пять лет до финального падения Бармакидов Харун все больше начал уставать от них. Эта семья создала обширную систему патронажа, и многие люди, для которых щедрость Бармакидов служила источником прибыли, оплакивали их крах. Горевал о них даже беспутный придворный поэт Абу Нувас:

* * *

Мы уже видели, как при жизни своего отца Махди Ха-рун ар-Рашид дошел до Босфора во главе большой армии и диктовал условия мира и дани императрице Ирине, которая на тот момент действовала как опекунша при своем маленьком сыне Константине VI.

Византийскую империю в это время снова раздирали религиозные противоречия. Предметом спора стало почитание икон. Иконоборцы настаивали на уничтожении священных изображений, а их защитники, с такой же горячностью, — на их сохранении. Как это всегда бывало в Византии, религиозный раскол привел к политическим распрям. Великий император Константин V, прозванный Копронимом («чье-имя-навоз»), правивший с 741 по 775 г., был яростным противником икон. Его сын Лев IV правил всего пять лет, с 775 по 780 г., в котором умер, оставив после себя вдову Ирину и маленького сына Константина VI. Ирина была страстной защитницей икон, и во время ее регентского правления образа, снятые в царствование Константина V, были возвращены на место. Она была регентшей с 780 до 785 г. и именно тогда согласилась платить дань халифу.

Однако в 785 г. Константин VI достиг совершеннолетия, принял в свои руки власть и разорвал договор о выплате дани. Это был последний год правления Махди, после чего последовало короткое правление Хади, который, как мы видели, был занят в первую очередь попытками обойти Харуна в пользу своих сыновей. На границе происходили редкие стычки.

Однако в 789 г. императрице Ирине наскучило правление сына, и она организовала переворот, в ходе которого его свергли. Ему выкололи глаза, а бессердечная мать начала править сама под титулом Августы. Вслед за этим она возобновила прежний договор с Харуном ар-Рашидом, а иконопочитание снова стало одним из догматов православия.

Судьба императрицы Ирины необычна во многих отношениях. Другим женщинам тоже случалось править империями, но всегда от имени какого-то императора или в качестве его регента. Ирина стала первой женщиной, которая с 797 до 802 г. правила как полновластная императрица. Тот факт, что она приказала ослепить собственного сына, чтобы самой взять в руки власть, достаточно говорит о ее характере. Самым большим препятствием, с каким приходилось в те времена сталкиваться женщине, находящейся у власти, была невозможность лично вести в бой войска. Ирина добилась мира, платя дань не только халифу на своей восточной границе, но еще и болгарам на севере.

В 802 г. после пяти лет правления императрица Ирина сама была свергнута в ходе новой революции, и в пурпур облачился аристократ, принявший титул Никифора I. Вполне возможно, что раболепие перед халифом стало одним из главных обвинений против императрицы Ирины. Поэтому на плечи нового императора легла обязанность изменить ее политику. В 804 г. Никифор[123] направил к халифу посланника с письмом следующего содержания:

«От Никифора, царя ромеев, Харуну, царю арабов. Царица, предшествовавшая мне на троне, видела в тебе ладью[124], а в себе пешку. Она отдавала тебе свое богатство, хотя в действительности ты должен был бы заплатить ей вдвое больше, если бы не женская слабость и глупость. Поэтому, прочитав мое письмо, ты должен вернуть то, что несправедливо добыл от нее, или же нас рассудит меч».

Когда халиф прочел это послание, его лицо исказилось от гнева. Приказав подать ему калам и чернила, он перевернул письмо Никифора и собственной рукой написал на обороте:

«Во имя Бога, Милостивого, Милосердного — от Харуна, Повелителя правоверных, Никифору, римской собаке. Я прочел твое письмо, сын язычницы. Ты увидишь, а не услышишь мой ответ».

В тот же день армия получила приказ о сборе, и сам халиф встал во главе своих войск. Их численность, по некоторым сведениям, составляла 135 000 человек, не считая добровольцев и лагерных прислужников, которые не включались в поименный список. Хлынув через границу, арабы огнем и мечом прошли по всей Малой Азии и, наконец, достигли Гераклеи на берегу Черного моря[125], всего в ста пятидесяти милях от Византия. Совершенно неготовый к столь яростной реакции на свой хвастливый вызов, Никифор был вынужден умолять об унизительном мире на условиях продолжения выплаты ежегодной дани. Харун ар-Рашид вернулся из этого похода, чтобы наслаждаться миром и спокойствием в своем дворце в Ракке, ставшем его основной резиденцией.