Летом 781 г. Харун вторгся на византийскую территорию. Хотя ничего особенного арабы не добились, они удерживали инициативу все лето. Их позицию облегчили смерть в 780 г. императора Льва IV, сына Константина V, и приход к власти его вдовы императрицы Ирины, правившей от имени его малолетнего сына Константина VI.

В феврале 782 г. Харун снова отправился в поход с огромной армией численностью примерно в 95 000 человек, снаряженной со всей возможной щедростью. Пройдя огнем и мечом по всей Малой Азии, он достиг Босфора и через узкий пролив видел стены и башни самого Константинополя. Ирина, не зная, что предпринять, просила мира. Между ней и Харуном циркулировали посольства. Наконец, было заключено соглашение, согласно которому империя должна была платить халифу ежегодную дань в размере 70 000 динаров. Этим унижением Византии халифат восстановил свое военное господство, которое удерживал при великих Омейядах. Харун вернулся с войны, окруженный ореолом славы, и получил пост наместника Армении и Азербайджана. Яхья ибн Бармак остался его главным секретарем.

В 782 г. Махди распорядился о принесении присяги на верность двум своим сыновьям как официальным наследникам, одновременно наделив каждого из них титулом. Старшего, Мусу, назвали ал-Хади, а Харуна стали наименовать ар-Рашидом. В 783 г. в Джурджане и Табаристане на южном конце Каспийского моря начались волнения, и Муса ал-Хади был послан туда во главе армии для наведения порядка.

В июле 785 г. халиф, видимо, задумал поставить Харуна первым в списке наследников, минуя его брата Мусу ал-Хади, но у последнего это намерение не встретило сочувствия. Как и в предыдущем случае Исы ибн Мусы, представители народа присягнули Мусе ал-Хади, и освободить их от этой клятвы мог только он сам, объявив о своем добровольном отречении. В августе 785 г. халиф Махди находился в персидских горах примерно в пятидесяти милях к югу от Керманшаха, очевидно, на пути в Северную Персию, чтобы встретиться с Мусой по поводу своего намерения поменять наследников местами.

Утром халиф отправился охотиться на газелей, поскольку страстно любил это развлечение. Собаки, возможно персидские борзые, погнались за газелью, а Махди во весь опор скакал за ними, и тут на их пути встретилось полуразрушенное здание. Лошадь халифа, видимо, галопом промчалась под аркой, и Махди ударился об нее головой и упал. Он сломал позвоночник и сразу же умер. Случилось это 4 августа 785 г. Ему было сорок три года, а правление его продолжалось десять лет.

* * *

Скупой Мансур оставил в казне империи колоссальные денежные суммы. Махди, когда он взошел на трон, был красивым и обходительным принцем. По-видимому, он хотел избежать обвинения в жадности, которое прилепилось к его отцу. Его щедрость или, быть может, скорее его расточительность была так велика, что за короткое время он растратил большую часть денег, накопленных за долгое и осторожное правление Мансура.

Ас-Саффах и Мансур выросли как заговорщики и после революции укрепляли свою власть с помощью пролития крови, особенно крови своих родичей бану Омейя и бану Али. Махди во время революции был еще ребенком и вырос принцем. Поэтому он меньше боялся заговоров, чем его отец, и был менее мстительным по отношению к Омейядам и Алидам.

Возможно, он стремился к популярности и добился ее, обладая приятным и добродушным характером. Он удосуживался выслушивать жалобы и врачевать обиды, приказал освободить многих людей, заключенных в тюрьмы его отцом, включая даже тех, кто подозревался в политической оппозиции режиму. Он великодушно обошелся с уцелевшими потомками Масламы ибн Абд ал-Малика, старого омейядского воина, так долго сражавшегося с византийцами, и в целом, кажется, стремился искупить кровавые убийства Омейядов и Алидов, совершенные халифами ас-Саффахом и Мансуром. Хотя иногда Махди овладевали приступы яростного гнева, в целом он, видимо, был способным, снисходительным и великодушным правителем.

Мансур осуждал музыку и легкомыслие, а Махди и здесь контрастировал со своим отцом, так как любил роскошь, вино и прекрасный пол. В стихотворении, прославляющем его любимого вольноотпущенника и близкого друга, он написал:

Как и у халифа Йазида ибн Абд ал-Малика, у Махди была рабыня, к которой он особенно привязался и которая, как рассказывается, платила ему ответной любовью. Девушки-рабыни уже не были лишь средством удовлетворения страсти своих владельцев. Теперь от них ждали музыкального мастерства и владения искусством арабской поэзии. Махди вполне мог в любой момент обратиться к своему товарищу, будь то мужчина или женщина, со словами: «Какой приятный вечер» или «Мы хорошо провели день на охоте. Сымпровизируй для меня несколько строк в честь этого события». Сам халиф был наделен незаурядным литературным талантом. Его близким друзьям требовалось и хорошее образование, и изрядный поэтический дар, чтобы создавать импровизированные стихи нужного качества.

Пропаганда Абу Муслима, вызвавшая столь масштабную революцию против Омейядов, осуждала их халифов, пьющих вино, и обещала, что под властью семьи Пророка произойдет возврат к истинной религии. Эти посулы оказались не более чем «предвыборными обещаниями», которые были забыты, как только бану Аббас закрепились у власти.

В течение десяти лет своего правления Махди, по-прежнему опираясь на хорасанцев подобно своему отцу, оказал арабам немало милостей и не раз проявил великодушие. В отличие от большинства Аббасидов, его матерью была арабская принцесса из племени Йемен, жена Мансура, а не простая наложница-рабыня. Он выстроил себе дворец в Ракке на Евфрате и значительно расширил двор Каабы в Мекке, приказав снести множество домов, чтобы увеличить открытое пространство, окружающее Дом Бога. Он также начал работу по расстановке гвардейских постов и резервуаров для воды вдоль паломнических маршрутов через Аравию в Медину и Мекку.

Хотя Махди и не отказывал себе в удовольствиях роскоши, внешне он проявлял огромное уважение к религии. В его правление в Хорасане появилась и быстро распространилась новая секта зиндиков. Ее учение, по-видимому, представляло собой смесь ислама с веяниями других восточных религий, хотя так стали называть любого еретика. Махди доказал свое правоверие активным преследованием этих сектантов.

В некоторых чертах характера Махди серьезно отличался от своего отца, но общий курс на восток сохранялся. Перенос столицы в Багдад окружил двор персидскими влияниями и отрезал его от средиземноморского и римского мира. Читая бесчисленные анекдоты, которые любят рассказывать арабские историки, стоит отметить, что халифы все чаще обнаруживают тенденцию заводить себе близких друзей и товарищей не из среды арабской аристократии, а из числа своих вольноотпущенников, рабов и наложниц. Персидская система управления окружала древних царей ореолом полубожественной славы, но подобный статус был неприемлем для скептического ума арабов, которые неизменно стремились критиковать и даже насмехаться над своими правителями. В результате ослабления арабских вождей и роста персидского влияния Аббасиды уже окружили себя низкопоклонством, на которое арабы шли не часто, в отличие от вольноотпущенников и рабов, соглашавшихся на него с охотой.

Одной из хорошо различимых примет этой тенденции к деспотизму было все более частое назначение слуг халифа на важные посты, в том числе и наместниками в провинциях. В то же время работа центральной администрации в Багдаде стала более упорядоченной. Уже те времена возникли аналоги наших современных департаментов правосудия, финансов и обороны под названием диванов, и в их работе было занято огромное количество правительственных чиновников. Контроль над всеми департаментами теперь был поручен верховному министру правительства, который назывался визирем и был подотчетен одному халифу. Это нововведение, появившееся при Махди, в конечном счете оказалось пагубным для Аббасидов, которые все больше склонялись к тому, чтобы перепоручить своим визирям все государственные дела. Многие старшие чиновники и наместники провинций были вольноотпущенниками халифа. Мы уже знаем, что отпущенные рабы считались связанными нравственным долгом, повелевавшим им всю жизнь служить интересам своего освободителя. Поэтому широкое использование вольноотпущенников на постах, связанных с управлением, означало, что они хранили верность не мусульманской общине, а одному халифу. Даже если чиновники не были вольноотпущенниками, это были карьеристы, а их социальное положение во многих случаях основывалось лишь на исполняемой должности. Во времена Омейядов, напротив, правительству служил аристократический класс, состоявший отчасти из арабской племенной знати и отчасти из потомков Помощников Пророка. Эти члены великих родов всегда отличались гордостью и часто непокорством, но их существование удерживало халифа в положении первого среди равных. Замена этой аристократии чиновниками-карьеристами, многие из которых в прошлом были рабами, не оставила в империи никого, кто дерзнул бы критиковать волю халифа или сопротивляться его прихотям.