Стоит напомнить, что по приказу Марвана имам Ибрахим был арестован и заточен в темницу замка Харрана. По-видимому, такая возможность была предусмотрена заранее, поскольку Ибрахим успел подготовить документ, в котором завещал имамат своему брату Абдаллаху. С того дня, как мы видели этого Абдаллаха новорожденным ребенком на руках отца, показывавшего его эмиссарам из Хорасана, уже прошли годы.
Как только Ибрахим был уведен в тюрьму, Абдаллах со всем семейством покинул свой дом в селении Хумейма. Они отправились через пустыню в Куфу, где их встретил и укрыл какой-то сторонник, в результате чего о них не было известно ни властям, ни жителям Куфы. Когда мятежная армия вошла в город, шииты попытались выдвинуть кандидата на халифат из рода Али. Однако хорасанская армия отказалась. Затем появился новый аббасидский имам и торжественно подъехал к большой городской мечети. Здесь он, возглавив собравшихся, совершил полуденную молитву и произнес проповедь, обличая грехи Омейядов. Затем он объявил о пришествии силы из рода Пророка, которая отныне будет распространять царство религии и справедливости во всей земле. Окончив свою речь, обессиленный Абдаллах сел, но тут заговорил его дядя Дауд ибн Али. Заявив, что семья Аббаса будет руководствоваться исключительно религией, он добавил: «Отныне и впредь мы, семья Пророка, будем править до тех пор, пока не передадим своих обязанностей Иисусу Сыну Марии в Последний день при Его втором пришествии»[98].
Ситуация была несколько рискованной, поскольку присутствующие в большинстве своем были шиитами, то есть приверженцами потомков Али, а не Аббаса. Лозунги «Бану Хашим» и «Семья Пророка», использовавшиеся революцией, намеренно затуманивали суть дела. Однако в этом поколении Аббасиды были мудрее потомков Али. Они не стали беспомощно взывать к жителям Куфы, прося о поддержке, как поступил Хусейн. Напротив, они не обнаруживали своего участия в революции до тех пор, пока хорасанская армия не захватила Куфу. Оказавшись перед fait accompli[99], жители Куфы с воодушевлением приветствовали своего нового халифа, который хотя и не был потомком Али, но, по крайней мере, разбил и изгнал бану Омейя и ненавистных сирийцев. Остаток дня с полудня и до темноты густые толпы жителей Куфы, сменяя друг друга, клялись на верность новому имаму. Это было 28 октября 749 г.
Тем временем Абу Муслим выслал из Хорасана другую армию. Когда Кахтаба повернул на юг, чтобы взять Куфу, это войско под командованием Абд ал-Малика ибн Йазида ал-Азди двинулось на Мосул. (О том, что этот переворот не был национальным восстанием персов против арабов, говорит тот факт, что оба командира аббасидских армий — Ках-таба ибн Шабиб из племени Тай и Абд ал-Малик ибн Йазид, представитель Азда — были арабами.)
Трудно понять, почему халиф Марван, проявивший столь замечательную энергию вскоре после прихода к власти, вплоть до этого момента оставался без движения в Харране. Однако теперь он пробудился и выступил со своей армией навстречу Абд ал-Малику ал-Азди. Когда до Куфы дошла весть о приближении халифа, все имеющиеся войска направили на подкрепление северной армии восставших, а командование было поручено Абдаллаху ибн Али ибн Абдаллаху ибн Аббасу, дяде нового имама и младшему брату покойного Мухаммада ибн Али, ставшего инициатором движения. Если бы Марван начал движение до того, как повстанцы заняли Куфу, он мог бы разбить северную армию, пока она была одна. Но, дождавшись окончания военных действий в Южном Ираке, он позволил большей части армии Хасана ибн Кахтабы присоединиться к противостоявшей ему северной армии.
Марван достиг Мосула первым, в то время как Абдаллах ибн Али выстроил свои войска на реке Заб, притоке Тигра, примерно в восьмидесяти милях ниже Мосула. Двадцать пятого января 750 г. халиф выступил навстречу врагу. Рассказы об этом сражении противоречивы и ненадежны. Невероятный успех, которого уже успела добиться революция, подорвал боевой дух омейядских солдат, а некоторые из них, возможно, и сами были наполовину убеждены в том, что править должна семья Пророка и такова Божья воля. Многие подразделения омейядской армии отказывались идти в атаку и не подчинялись приказам Марвана в самые драматические моменты битвы. Другие рассказы заставляют предполагать, что сражаться отказались йемениты, находившиеся в армии халифа. Масуди упоминает о сообщении, согласно которому жалованье воинам задерживалось, по всей видимости, по причине общего хаоса в управлении. Тем не менее, если бы дело Омейядов находилось на подъеме, эти элементы не посмели бы противиться командованию. Таким образом, их нежелание сражаться, если таковое имело место, вероятно, также объяснялось впечатлением, что революция побеждает.
Каковы бы ни были истинные события на поле этой битвы, армия Омейядов понесла сокрушительное поражение. Марван переправился через Заб, чтобы ударить по врагу, а в результате, когда сирийская армия обратилась в бегство, многие воины утонули, пытаясь спастись вплавь через реку. Печально, что нет возможности проследить ход событий битвы при Забе, поскольку это было одно из решающих сражений мировой истории. На самом деле победа Аббасидов объяснялась скорее их пропагандой, чем военным искусством. Боевой дух омейядской армии был подорван еще до начала боя.
Битва при Забе не только целиком изменила облик Арабской империи, но, помимо того, глубоко повлияла и на будущее Европы. В отличие от Омейядов, Аббасиды пренебрегали Средиземноморьем и посвятили свое внимание Персии и Востоку. В результате угроза арабского завоевания, которая в течение века нависала над Европой, растаяла.
* * *
Когда Марван отступил к Мосулу, город закрыл перед ним свои ворота, поэтому он в сопровождении небольшого отряда вернулся в свою первоначальную резиденцию в Харране. Однако армия Аббасидов шла по пятам, и Марвану пришлось спешно двинуться дальше через Хомс в Дамаск, а после и еще дальше — в Иорданию и Палестину. По мере того как победоносная аббасидская армия стремительно двигалась вслед за ним, города один за другим открывали перед ней свои ворота, и одетые в черное горожане высыпали наружу, чтобы поклясться в верности новым хозяевам. Только Дамаск, который девяносто лет оставался столицей
бану Омейя, закрыл ворота и вынудил Абдаллаха ибн Али готовиться к осаде. Но скоро внутри городских стен возникли разногласия. Начались бои между теми, кто желал сдаться, и теми, кто все еще хранил верность проигравшей династии. В июне 750 г. ворота открылись, белый флаг Омейядов был разорван, и на зубцах стен показались черные флаги Аббасидов. Абдаллах ибн Али отметил падение Дамаска избиением Омейядов и всех тех, кто еще оставался им верен.
Крах был полным и непоправимым. Оставленный всеми, незадачливый Марван добрался до Египта, но и там не мог передохнуть, так как вражеская конница следовала за ним по пятам. Когда 5 августа 750 г. он остановился на ночной отдых в маленьком селении Бусир в Фаюме, в темноте на него неожиданно напал отряд всадников. Свита халифа бежала, а Марван, спавший в деревенской церкви, почти в одиночку принял бой с атакующими, которые, в конце концов, сбили его с ног. Через несколько минут он был мертв, и специальный гонец повез отрезанную голову врага Абдаллаху ибн Али, успевшему со своей армией захватить Палестину.
Марвану, когда его убили, шел седьмой десяток. Большая часть его жизни прошла в Северной Джазире и Армении в военных действия против византийцев и хазар. Его образ жизни отличался воздержанностью и деятельностью, и почти все время он проводил вместе с войсками на арене военных действий. Когда один из близких друзей спросил его, почему он не имел пристрастия к женщинам, благовониям и прочим чувственным удовольствиям, он в ответ рассказал историю о халифе Абд ал-Малике.
«Однажды во время восстания Ашафа, — сказал он, — Абд ал-Малик ибн Марван получил письмо от Хадджаджа, в котором говорилось, что две армии стоят лицом к лицу у Дейр ал-Джумаджима и избежать решающего столкновения невозможно. Пока он читал это послание, к нему ввели девушку-рабыню, присланную ему в подарок наместником Ифрикии. Лицом, фигурой и манерами она была самой прекрасной женщиной, какую ему когда-либо доводилось видеть.
