Она сжала веки, пытаясь подавить стыдливую волну жара, накатившую при воспоминании о том, как ее тело откликалось на его прикосновения. Как она поддалась, и просто уйти? Это не укладывалось в логику тирана. Тиран брал бы силой. Это была какая-то иная, более изощренная игра. И тот факт, что она не понимала ее правил, пугала больше всего.

Следующее утро пришло слишком быстро. Аделаида почти не сомкнула глаз, ворочаясь в постели и прокручивая в голове вчерашнюю сцену. Солнечный свет, льющийся в окно, казался насмешкой. Мир продолжал жить, словно ничего не произошло. Когда горничная принесла завтрак, на серебряном подносе рядом с кофейником лежал небольшой сверток из темной, грубой бумаги, перевязанный простым шпагатом. Ни записки, ни опознавательных знаков.

Сердце Аделаиды екнуло. Это он.

Она с недоверием потрогала сверток, словно ожидая, что он обожжет ей пальцы. Что еще? Камень? Отравленный клинок? Развернув бумагу, она замерла. Внутри лежала засохшая, хрупкая веточка «слеза ангела». Тот самый цветок, что он подарил ей когда-то. Теперь он был мертв. Высушен до состояния праха. Это было не напоминание. Это был приговор. Намек на то, что хрупкое перемирие между ними окончено. Что все те ростки чего-то иного, что начали пробиваться, были безжалостно вырваны с корнем.

«Он издевается», — с горечью подумала она, сжимая в руке хрупкие остатки цветка. — «Показывает, что может не только дарить, но и забирать. Убивать».

 И самое ужасное, что этот безмолвный удар достиг цели. Глупая боль сжала ее горло. Она швырнула веточку в камин и наблюдала, как тот самый огонь, что он в ней разжег, поглотил этот жестокий подарок.

Итан

В это же время Итан в своем кабинете отдавал распоряжения Марселю. Его тон был ровным, деловитым, без тени вчерашнего напряжения. Он стоял у карты своих владений, но его взгляд был обращен внутрь себя, к тому новому пониманию, что кристаллизовалось за четыре дня затворничества.

Она назвала меня трусом, — холодная мысль, отполированная до остроты лезвия, пронеслась в его сознании. Она увидела отступление и приняла его за слабость. Горькая улыбка тронула его губы. Если бы она знала, какая сила требуется, чтобы отступить, когда каждая клетка тела хочет ее.

— Распорядись, чтобы в покоях миледи ежедневно появлялись свежие цветы, — сказал он, не глядя на слугу, его голос был низким и ровным, словно он обсуждал поставки провизии. — Только не «слезы ангела». Что-нибудь более радостное. Подсолнухи, например.

Пусть попробует выбросить их, — пронеслось у него в голове, пока Марсель молча склонял голову.

— Слушаюсь, милорд. Будет исполнено.

— И, Марсель, — Итан наконец оторвал взгляд от карты и посмотрел на слугу. — С сегодняшнего дня все письма, адресованные миледи, прежде доставлять ко мне. Входящие и исходящие.

«Прости, маленькая мятежница», — мысленно обратился он к Аделаиде. — «Но твоя переписка с внешним миром, особенно с этим... Лиамом, отныне становится частью игрового поля. И все правила на этом поле устанавливаю я».

Марсель снова склонил голову, не выразив ни малейшего удивления.

— Как пожелаете.

Когда дверь за слугой закрылась, Итан медленно подошел к окну. Его план был не просто тактикой. Это была исповедь, которую он боялся произнести вслух. Каждый подсолнух, каждое прочитанное письмо, каждый ее вздох, о котором ему доложили, — все это были кирпичики в стене, которую он возводил вокруг нее. Не чтобы запереть. Чтобы защитить. Чтобы сделать своим единственным, самым главным и навсегда охраняемым сокровищем.

«Ты назвала меня трусом», — его отражение в стекле было серьезным. Но только трус позволил бы уйти тому, что стало... важно. И в этом признании, сделанном лишь в глубине души, была его главная победа и главное поражение. Он больше не мог прятаться за маской безразличия. Эти странные, болезненные, всепоглощающие чувства к ней требовали действия. И он действовал. Так, как умел. — «Пусть она видит в этом тиранию. Со временем... она поймет».

Аделаида

Следующие несколько дней стали для Аделаиды испытанием на прочность. Замок, казалось, жил по новым, негласным правилам, установленным Итаном. Но Аделаида не собиралась покорно принимать эти правила. Внутри нее зрела ответная буря. Утро начиналось с того самого подсолнуха. В очередной раз, глядя на его навязчиво-яркие лепестки, она не стала его выбрасывать. Вместо этого она дождалась, когда горничная выйдет, подошла к цветку и спокойно, методично начала обрывать с него лепестки, один за другим.

«Любит. Не любит. Ненавидит. Играет. Контролирует. Сходит с ума», — с каждым лепестком она мысленно бросала ему обвинение. Когда от цветка осталась лишь голая, темная сердцевина, она аккуратно собрала все лепестки в небольшую шелковую салфетку, перевязала ее черной ленточкой и велела служанке отнести этот «подарок» лорду Итану без каких-либо объяснений.

«Попробуй разгадай этот код, мой дорогой супруг», — с горьким удовлетворением подумала она. Пусть знает, что я не намерена быть пассивной мишенью.

День приносил новые столкновения. Когда они встречались в коридорах, она первая нарушала его спокойствие. Вместо того чтобы молча проходить мимо, она останавливалась и с легкой, язвительной улыбкой говорила:

— Надеюсь, мой скромный «ответ» на ваши цветы доставил вам удовольствие, милорд. Я старалась вложить в него всю глубину моих чувств.

Или, проходя мимо него в библиотеке, она могла бросить через плечо.

— Эти подсолнухи... они такие одинокие, не находите? Всегда тянутся к солнцу, но никогда его не достигают. Напоминают мне кого-то.

Она видела, как на его идеально бесстрастном лице проступала легкая тень. Как мускул на его щеке подрагивал. Это была крошечная победа, но она была так сладка.

Но ее главный удар был вечерним. Она знала, что Итан каждый вечер в одиночестве пьет вино в бальном зале, глядя на портреты своих предков. Итан стоял у высокого арочного окна, в руках у него был бокал с темно-рубиновым вином. Пустынный бальный зал был погружен в полумрак, лишь несколько канделябров отбрасывали трепещущие тени на паркет. Он наслаждался тишиной, которая была ему единственным верным спутником все эти годы. Тишину нарушил звонкий, беззаботный смех. Итан замер, не поворачиваясь. Ему не нужно было видеть источник, чтобы узнать его. Аделаида.

Он медленно обернулся. И увидел ее в дверях зала. Она вошла не одна. Рядом с ней был тот самый молодой оруженосец — Лука, кажется. Юноша с нагловатой улыбкой и слишком смелый для слуги глазами. Он что-то шептал ей на ухо, и Аделаида смеялась — слишком громко, слишком естественно, закинув голову и выставляя напоказ длинную линию своей шеи.

— О, Лука, перестань! — ее голос звенел, словно колокольчик, режущий тишину. — Ты такой льстец!

Итан почувствовал, как что-то холодное и тяжелое сжалось у него в груди. Он не двигался, наблюдая, как они проходят через весь зал, будто не замечая его. Аделаида была в платье глубокого изумрудного цвета, с таким низким вырезом на спине, что он видел начало изгиба ее поясницы. Платье было сшито так, чтобы облегать каждую линию ее тела, и оно справлялось со своей задачей слишком хорошо.

— Миледи, я лишь говорю правду, — парировал Лука, его взгляд скользнул по ее фигуре с восхищением, которое не должно было быть столь очевидным. — Ни одна дама при дворе не сравнится с вами.

Аделаида остановилась в центре зала, совсем недалеко от Итана, но делая вид, что совершенно его не замечает. Она повернулась к Луке, положив руку ему на предплечье.

— Ты, должно быть, танцуешь со всеми придворными дамами, чтобы иметь такое лестное мнение, — она играла с ним, ее глаза блестели от возбуждения и вызова, который она бросала не юноше, а своему мужу.

— О, нет, миледи! — Лука, польщенный, забыл о всякой субординации. — Мои глаза видят только...