Его первым делом стала находка брошенного кинжала. Им он догнал и перерезал горло отставшему мародёру из Серого Братства. Это было легко. Как резать холодное мясо. Никаких эмоций. Только холодный, ясный расчёт. Первый труп. Грязный плащ, тупое лицо, залитое луной. Мальчик с белыми волосами и пустыми глазами стоял над ним, сжимая окровавленный нож.

— Ничего не чувствуй, — твердил он себе, глядя на темнеющую лужу у своих ног. — Страх — слабость. Боль - слабость. Жалость - яд.

Он наклонился. Лезвие ножа вошло под ребра еще теплого тела с влажным хрустом. Мальчик работал молча, методично, с сосредоточенностью хирурга. Его не рвало. Не трясло. Лишь ледяная пустота внутри. Наконец, он выпрямился. В его ладони, залитой алым, лежало теплое, дымящееся на холодном воздухе сердце. Оно медленно сжималось в его пальцах, пульсируя в последний раз. Он не собирался его хранить. Это был акт отрицания. Отрицания собственной боли, собственного человечества. Он сжал кулак, и мышечный орган разорвался, хлестнув кровью по его лицу. Первое «сердце» в его коллекции. Не трофей. Доказательство. Доказательство того, что он может дотронуться до самого ужасного — и не дрогнуть. Но когда кровь потекла по его коже, что-то щелкнуло внутри. Вместо пустоты — вспышка. Не его память. Чужая.

Пьяный смех этого человека. Женский крик. Деревянная хижина, вспыхнувшая как факел. Ощущение восторга, когда он, этот солдат, бросал факел в солому.

Мальчик застыл. Это было... отвратительно. Но сквозь отвращение пробилось нечто новое — понимание. Эти люди не были стихийным бедствием. Они были мелкими, жестокими, и они получали удовольствие от чужой боли. И тогда лед в его душе впервые обрел форму. Не просто холод. Холодная, целенаправленная ярость. С этого дня он будет собирать их сердца и чужие. Не как доказательство своей бесчувственности, а как квитанции, долговые расписки. Каждое вырванное сердце — плата за одно из тех, что перестало биться в его деревне.

Настоящее

— ...значит, их логово в старом монастыре у Скалистого гребня, — голос Лиама вернул его в настоящее. Он подъехал ближе, разворачивая пожелтевший свиток.

Итан медленно повернул голову.

— Тебе известно, что они там делают? Не с артефактами. С людьми.

Лиам побледнел.

— Мои источники... скупы на детали. Говорят о «чистках». О «возвращении к истокам» через боль.

— Через боль, — безразлично повторил Итан. Он знал эту философию. Выжечь всё человеческое. Почти как он сам. Только их метод был иным. Они не собирали сердца. Они ломали души. И сейчас они ломали её.

Он посмотрел на свои руки в перчатках. Эти руки знали вес холодного, отказывающегося сердца. Знало, как оно бьется в последний раз, пытаясь вырваться из захвата. Он всегда считал это высшей точкой беспристрастности. Теперь же, с призрачным эхом её крика в ушах, это ощутилось иначе. Как ритуал. Языческий, жестокий, но единственный, что связывал его с понятием справедливости в мире, который ее лишился. Они не просто фанатики. Они садовники, выращивающие страдание. А Аделаида... для них — цветок, который нужно сломать, чтобы он рос не в ту сторону. Итан сжал кулак. Он снова почувствовал это — не ярость коллекционера, а ярость хранителя. И понял: чтобы спасти её сердце, ему, возможно, придется добавить в свою коллекцию еще немало других.

Логово Братства

Монастырь у Скалистого гребня был не просто заброшен. Он был проклят. Воздух звенел от подавленных стонов, а стены обильно политые святой водой когда-то, теперь покрывали струйки засохшей черной смолы. Итан стоял перед массивными дубовыми воротами, его люди — тени за его спиной.

— Они знают, что мы здесь, — беззвучно произнес Марсель.

— И они знают, зачем я пришел, — ответил Итан, и его голос был тише шелеста листьев, но от него застыла кровь в жилах даже у бывалых воинов.

Он не отдал приказ. Он просто двинулся. Врата не рухнули — они испарились в облаке ледяной пыли. Адский гул тревоги врезался в тишину, и из каждого проема хлынули серые фигуры с безумными глазами.

Началась бойня.

Итан не сражался. Он был воплощением бури. Ледяные шипы росли из-под его сапог, пронзая фанатиков снизу. Взмах руки — и человек замерзал изнутри, его крик застывал во рту ледяным пузырем. Он шел по залам, не замедляя шага, оставляя за собой дорожку из ледяных статуй в неестественных позах. Это была не битва, а холокост.

Но Братство не сдавалось. Они бросались на него волнами, цепляясь за ноги, вонзаясь кинжалам. Они рванули дальше, к внутреннему святилищу. Цена была ужасна. Из его десятка осталось пятеро, включая раненого в плечо Марселя. Но там были они. Не солдаты. Патриархи. Древние, высохшие мумии в серых одеяниях, чьи глаза горели с одинаковым фанатичным огнем. Среди них — двое, чьи лица навсегда остались в памяти Итана. Не потому, что они не старели, а потому, что они были другими. Высокий и Низкий из его детства. Но теперь он видел их истинную природу. Это были не люди. Это были Хранители — древние духи, слуги Братства, вселяющиеся в чужие тела, чтобы вечно хранить свои знания и ненависть. Их нынешние оболочки были молоды и сильны, но в глазах горел тот же самый, знакомый ужас.

— Мы предупреждали твой род, — голос Высокого звучал как скрежет тысячелетних камней. — Вы — ошибка, которую нужно стереть.

— Ты опоздал, — просипел Низкий. — Её душа уже тонет в бездне Небытия. Скоро она станет частью нас.

Итан не ответил. Он взорвался действием.

Ледяная буря обрушилась на пещеру. Скелеты на стенах затрещали, срываясь с цепей. Патриархи подняли руки, и из воронки выползли тени — голодные, бесформенные существа, пожирающие свет и жизнь. Началась бойня не на жизнь, а на смерть. Марсель и оставшиеся воины сражались с тенями, их клинки рассекали лишь дым, а лед Итана сковывал их на секунды. Это была битва на истощение.

Итан видел, как падает один из его ветеранов, его тело и душа поглощаются тьмой. Видел, как ранят Марселя. Он бился с Высоким и Низким, и их древняя магия была сильнее его ярости. Клинок «Серпа Скверны» в руках Низкого вонзился ему в бок, и Итан впервые за триста лет закричал — не от боли, а от ядовитого чувства собственной уязвимости. Он рухнул на колени на краю воронки. Свет уже тянулся к нему, обжигая ледяную броню.

— Смотри, как гаснет последний Сильван! — торжествующе крикнул Высокий.

Итан поднял голову. Его взгляд упал на «Слезу», все еще сиявшую над бездной. И он понял. Он не сможет убить их. Не сможет спасти Аделаиду силой. Ему придётся заплатить. Он поднялся. Вместо того чтобы атаковать, он развернулся и шагнул в пустоту над воронкой.

— НЕТ! — закричали Хранители в унисон. Это был крик не триумфа, а панического ужаса.

Падение было бесконечным и мгновенным. Свет ждал его, чтобы разорвать на атомы. Но Итан пронзил его насквозь и схватил «Слезу».

И в этот миг всё замерло.

Голос, древний и безграничный, прозвучал в его сознании. Не духа, а самой реальности.

— Ты пришёл к Источнику. Назови свою цену, дитя льда и ярости.

— Верни её, — мысленно ответил Итан, сжимая артефакт. Его рука почернела, кожа трескалась.

— Ты носишь проклятие. Оно — твоя клетка и твой щит. Оно дало тебе силу пережить боль. Ты предлагаешь обменять крепость на один-единственный цветок?

— Её имя — Аделаида. И она не цветок. Она — утро после вечной ночи. Забери всё, что дал. Я не нуждаюсь в силе, которая не может её защитить.

Тишина. Потом — ощущение разрыва.

Он чувствовал, как его сила, его лёд, его бессмертие вырываются из него гигантской серебряной рекой и вливаются в «Слезу». Камень светился всё ярче, пока не стал вторым солнцем в этой пещере. Века, которые он нес в себе так легко, обрушились на него всей тяжестью. Он был просто человеком. Смертным. Хрупким.

«Слеза» погасла и рассыпалась в алмазную пыль.

И тут раздался вздох. Не в пещере. В самом мире. Как будто вселенная на мгновение затаила дыхание, а теперь выдохнула. Из воронки вырвался один-единственный чистый луч и ударил в грудь Итана. Он не сжёг его. Он принёс с собой образ: Аделаида, делающая первый, судорожный вдох в ледяном саркофаге. Воронка с грохотом схлопнулась. Свет исчез. Хранители, Высокий и Низкий, с криком распались в прах, лишенные своей темной силы. Итан стоял на коленях посреди рушащегося святилища, смертный, беспомощный. По его лицу текли слезы. Он поднял голову к Марселю, который смотрел на него в немом шоке.