Из забытья его вырвал голос Марат Тимурыча:

— Смотрите, пуговицы вот так устроят?

— Пуговицы? — встрепенулся Иохель и посмотрел на пиджак. — Да, пусть будет так.

— Ну и хорошо. Что же, жду во вторник, через два дня. Вы вот тут, на табуреточке посидите, пока Полина подойдет, — показал портной и тут же, забыв про заказчика, ушел ругаться со своими коллегами, причем, хоть и разговаривали они на русском, из их перепалки Иохель смог понять только союзы с предлогами и несколько разрозненных глаголов.

Полина вернулась через четверть часа и избавила его от ношения этой попугайской рубахи, может быть, уместной на сцене, или, к примеру, в кабаке с цыганами, но не на уважающем себя докторе.

— Послушай, а как так получилось, что у вас в здании прохладно? — спросил он Полину, проверяя, нет ли складок на рубашке, которую он только что заправил в брюки.

— Ну, у нас есть устройство для охлаждения воздуха, — менторским тоном начала она, — за границей, в жарких странах, их ставят на подоконники, — и, не выдержав, засмеялась. — Тебя, Ёша, надо когда-нибудь сфотографировать, когда ты так серьезно рассказываешь, что Волга впадает в Каспийское море, а Каунас — это в Литве. И еще раз надо сфотографировать, когда ты делаешь вид, что сердишься на меня, даже глаза закатываешь под лоб. А потом почаще тебе показывать, как смешно ты в такие моменты выглядишь. — Посмотрев по сторонам и убедившись, что их никто не видит, Полина поцеловала его в щеку. — На самом деле я не знаю, как там охлаждают воздух, что-то с вентиляцией. Всё, иди, если хочешь, подходи к пяти, вместе домой пойдем.

Взглянув на часы, Иохель увидел, что ждать придется чуть больше часа, а это время можно преспокойно убить, исследуя архитектурные красоты Петровки, до которых он так и не дошел в прошлый раз.

— В пять буду ждать, — улыбнувшись, сказал он и пошел к проходной.

Но Петровка и сегодня осталась неисследованной: едва Иохель открыл дверь, собираясь выйти на улицу, с потемневшего до черноты неба рекой хлынул ливень, такой сильный, что с крыльца здания не было видно даже другой стороны улицы. Ослепляюще мелькнула молния, попав в стоящее совсем рядом дерево и тут же сухим треском по ушам ударил гром. В воздухе резко запахло операционной после бактерицидной лампы. Иохель стоял, зачарованно глядя на горящее факелом дерево.

— Господи, спаси и помилуй, — пробормотала у него за спиной вахтерша. — Закрывай дверь, касатик, посмотрел, и будет. Нечего на такое пялиться. Иди вон, возле меня посидишь, куда тебе идти сейчас?

Она выдвинула из-под стойки маленький табурет и подвинула его Иохелю. Сама же достала откуда-то книгу, на обложке которой он заметил крадущегося куда-то мужчину и часть заголовка «Люпен». Подивившись незатейливым литературным вкусам вахтерши, он прислонился к стене и незаметно для себя задремал.

Разбудила его Полина, бесцеремонно толкнув ногу.

— Пойдемте, Иохель Моисеевич, труба зовет! На ночь мастерские закрываются. Так что освободите помещение, — улыбаясь, сказала она.

Дождь уже закончился, дерево обгорело и потухло, а самое главное, спала жара. Полина взяла его под руку и потащила за собой.

— Слушай, пойдем быстрее, умираю от голода. Кстати, у нас есть дома еда? — спросила она с надеждой.

— Есть, я днем из-за жары даже не притронулся к ней. Так что с удовольствием присоединюсь к тебе.

* * *

Дома их ждал Синицын, который возился на кухне.

— Сидор Иванович, дорогой, дайте какой-нибудь еды, пожалуйста, не дайте умереть! — крикнула Полина, пробегая мимо кухни. — Я сейчас, две минуты, переоденусь только!

— Я быстрее, Полина Михайловна, мне и минуты хватит! — в тон ей откликнулся Сидор.

— А тебя дождь не намочил? — спросил Иохель. — А то меня чуть молнией не ударило, совсем рядом, в дерево попала.

— Нет, я в электричке как раз ехал, потом на вокзале переждал, — сказал Синицын. — Садись, Моисеич, покормлю вас.

— Руки хоть дай помыть.

— Мой, потом подходи, буду вас кормить и расскажу кое-что.

Когда Иохель с Полиной вели за стол, Синицын подал им приборы и начал не спеша рассказывать:

— Ну вот, сегодня у меня дел не было, так что съездил я в ваш Мичуринец. Познакомился со Светланой Павловной. Интересная женщина, скажу я вам. Да-а-а…, — протянул он.

— Сидор Иванович, ну не тяни, рассказывай быстрее, — не выдержала Полина. — Что там она скрывает?

— Так я и рассказываю. Сейчас, подождите, тут надо в деталях посмотреть, я же записывал. — Синицын не спеша полез в карман, достал блокнотик, полистал и сказал:

— Всё не так как вы там напридумывали…

— Рассказывайте уже, — с нетерпением перебила Синицына Полина. — Что Вы узнали?

— Сейчас, минуточку, у меня здесь всё как есть, в блокнотике, — Сидор не спеша листал страницы, несколько раз возвращаясь назад. — Ага, вот она, нашёл. Вам, Полина Михайловна, как рассказывать: сразу ответ на главный вопрос или же сначала подробности?

— Ну Сидор Иванович, хватит уже, — застонала Полина. — Не томите.

— Ладно, не буду томить, — улыбнулся он. — Светлана Павловна Дробот, одна тысяча восемьсот девяносто седьмого года, уроженка города Екатеринодар, вдова, — тут Синицын немного повысил голос и, не отрывая глаз от блокнота, остановил готовую сорваться Полину взмахом поднятого вверх пальца, — ничего плохого Вашему батеньке, Михаила Анатольевичу Воробьеву, не желала и не желает. Имеет намерение сочетаться браком и вести совместное хозяйство. — он опять посмотрел на следующей странице и добавил: — Ага, вот еще, чтобы не забыть. К дочерям, то есть, к Вам, Полина Михайловна и Вашей сестре, Анне Михайловне, относится хорошо. Это вот и есть вкратце ответ на главный вопрос.

— А что за подробности? — спросила заметно успокоившаяся Полина.

— А подробности после еды, — сказал не терпящим возражений голосом Иохель. — Я есть хочу, да и кто-то грозился съесть слона, насколько мне помнится. А суп — стынет.

— Не понимаете Вы, Иохель Моисеевич, всей страшной силы женского любопытства, — ответила Полина, откусывая хлеб. — Кстати, Сидор Иванович, дорогой, а как Вам удается постоянно покупать в булочной свежий хлеб? Я несколько раз заходила, но такого хлеба не видела.

— Не так заходили, значит, — с гордостью ответил Сидор. — Если к людям с хорошим словом, то и они тебе помогут. А если так просто, забежал, носом покрутил, то и получишь то, что и все.

— Но Вы рассказывайте, мне же интересно, — попросила Полина с набитым ртом. — Вы мне не мешаете.

— Ну что же, рассказываю, — Синицын опять достал свою записную книжку. — Про работу она ничего не говорила, потому что работает в НКВД. Нет, не следователем, — успокоил он встрепенувшегося Иохеля. — Простой машинисткой. Но переживала она совсем не потому, что вы могли узнать ее место работы, ничего такого в этом нет, там этих машинисток целая толпа. Тут интересное место, сейчас найду, минуточку, — он опять начал искать в своих записях. — Ага, оказывается, все переживания и тайны — это из-за ее покойного мужа…

— Позвольте, но она же сказала, что муж погиб перед войной еще, в сороковом году, — не выдержала Полина. — Что там за секреты такие?

— Так всего восемь лет прошло, секретики свежие, совсем не протухли, — рассудительно заметил Синицын. — Тем более, такие. Эти тайны, — помахал он блокнотиком, — и через сто лет интересными будут.

— Ты, Сидор, лучше быстрее говори, а то Полина Михайловна так и останется голодной, — с улыбкой сказал Иохель, складывая грязную посуду в раковину. Ему вся эта история со знакомой Полининого отца казалась уже прошедшим временем. Успокоилась Полина — хорошо, отец ее найдет счастье — еще лучше. Поэтому то, что таким же спокойным, как и перед этим, голосом, сообщил Синицын, стало для него полной неожиданностью.

— Так и говорю. Муж покойный Светланы Павловны перед войной работал на одного большого начальника. Не сам работал, с товарищами. И они спрятали клад.