Синицын открыл глаза и посмотрел на Полину.

— Вот, значит, как, — заплетающимся после морфия [3] языком сказал он. — Вроде не брешешь, вижу… Что ж, Полина Михайловна, значит, споемся. Потому что если ты его собираешься обмануть или еще что придумать, по вашей бабьей натуре… а ему хреново будет, то я тебя везде достану. Будем дружить, да? А сейчас помоги-ка мне до кровати добраться, спать буду.

* * *

— Ты знаешь, я у тебя нашла зеленый чай. Будешь? Я заварила. Мы в Харбине когда жили, нянька нас им поила, говорила, что он полезный. А в Москве ни разу не видела. Ты где взял?

Полина сидела на кухне, где не осталось и следа от временно развернутой операционной, только вымытые инструменты горкой лежали на полотенце, да открытый саквояж сиротливо стоял у стены.

На столе, застеленном чистой льняной скатертью с вышитыми красными петухами [4] стояли фарфоровые чашки с неизвестными науке цветочками и золотыми ободками (Синицын притащил, эстет, поповский фарфор, как же) и заварочный чайник из того же сервиза, из которого тонкой струйкой струился пар.

— Варенье будешь? Я нашла вишневое и крыжовенное. Мне крыжовенное больше нравится. А тебе? Вот балда, а на стол поставить забыла.

Она вскочила и пошла за вареньем (всё еще одетая только в рубаху Иохеля).

— У тебя очень красивые ноги, — заметил, любуясь, он.

— Только сейчас заметил? — улыбнулась Полина.

— Заметил давно, сказал сейчас. Ты извини, что так вышло, отдохнуть тебе не дали.

— Эх, доктор, — она поставила розетки с вареньем и прижала его голову к груди. — Да я с тобой хоть куда, пойми ты. Придется тебе, Гляуберзонас, со мной теперь. Я, конечно, девка немолодая уже, четвертый десяток пошел, характер у меня вредный временами бывает, а временами еще хуже, и, может, и не надо говорить такое на втором свидании. Я от тебя теперь не отсохну. Как тебе такое?

— Какое? Что четвертый десяток или что характер вредный? Так и мне не восемнадцать, а вредный характер — это ты еще с Марией Ароновной, матушкой моей, не знакома. Если ты со мной — так и я с тобой. И мне это, скажу я тебе, очень нравиться. Ладно, давай пить чай. Пойду завтра с утра, хотя нет, сегодня уже, искать гранатовый сок и говяжью печень. С костюмом, наверное, придется повременить.

— Зачем временить? Мерки я с тебя и дома сниму, а выбрать материал ты, надеюсь, мне доверишь, — сказала Полина, разливая чай из заварника.

— Одной заботой меньше, — сказал Иохель, пододвигая варенье ближе к Полине. — Бери крыжовенное, ты же хотела.

— Вкусное, — она облизала ложечку, — где взял?

— Синицын от мамы из Арзамаса привез. Так что тебе хватит, у нас много.

— М-м-м, это хорошее предложение. А то у папы на даче крыжовник растет, но на варенье сил не хватает, мы его так съедаем, с куста. Так что спасибо твоей маме. Пойдем спать, Иохель, утром ведь точно, на работу идти, а мы тут сидим, чаи гоняем, — она встала и, наклонившись через стол, поцеловала его.

— Пойдем, — он допил чай и пошел за Полиной в спальню.

* * *

Утром, проводив Полину (цветы у тебя постоят, ладно? я после работы домой, переодеться и с собой кое-что взять, потом к тебе, ты не против? ой, варенье, спасибо, я на работе чай попью! встречать не надо, дорогу запомнила, жди), Иохель пошел делать Синицыну перевязку, но в дверь постучали. Посмотрев в глазок, он увидел переминающегося с ноги на ногу дворника.

— Доброе утро, Павел, заходи, — сказал он, открывая дверь.

— И Вам доброго утра, Иохель Моисеевич, — ответил дворник. — Я вот, зашел Сидора Ивановича проведать, узнать о его здоровье.

— Да заходи, не стой, — сказал Иохель, — здесь поговорим. Он спит еще, наверное.

— Не сплю я, — отозвался из своей спальни Синицын. — Заходите.

— Здравствуйте, Сидор Иванович, — сказал дворник, сняв калоши и проходя в комнату. Как здоровье?

— Ничего, выберемся. Рассказывай, что там? — оторвав голову от подушки, спросил Синицын.

— Всё убрали, никаких следов. Жена сейчас лестницу еще раз помоет, не беспокойтесь. О людях этих я спрашивать у своих буду, у сурая [5]. Найдем. Выздоравливайте, Сидор Иванович. Вот, это Вам, — он достал из кармана красное яблоко и положил на сундук, стоявший у стены. — До свидания.

Обув свои калоши, дворник ушел. Иохель помыл руки и осмотрел рану перед перевязкой.

— Вроде хорошо всё, рана чистая, из дренажа отделяемого немного. Рассказывай, что там было?

— Да что, возвращался я, с ребятами посидели немного, ну, думаю, пора на боковую, тут одна дамочка в гости зазывала, но с осторожностью чтобы. Вот и шел попозже, уж почти час ночи был. Выходит навстречу мне возле этого сарайчика хлыщ молодой, такой, знаешь, приблатненный, сапоги гармошкой, кепочка-восьмиклинка, папироска к губе приклеена, говорит мне, ты, мол, дядя, писем много носишь, надо бы серьезным людям на грев взносы сдавать, а то с почтальоном неприятности могут случиться. Ой, Моисеич, что ж ты так, по живому-то!

— Потерпи, Сидор, сейчас, заканчиваю уже.

— Вот и говорю, дожидались они меня, значит. Ну, я его послал, по матушке, еще всякая сопля мне указывать будет, кому что носить. А он сразу ножиком махать. Повезло ему, вишь, по ребрам прошелся. Только потом и мне повезло, у меня тоже ножик есть, я ему прямо в печень засадил, он там и прилег. А второй, гаденыш, прятался, ждал, не усмотрел я его. Вот он меня по голове чем-то и огрел. Вот такие, понимаешь, приключения. И дамочка меня не дождалась. Что-то с этим надо делать, Моисеич, если эти упыри пристали, то просто так не отлипнут. Не думаю, что это какие-то серьезные люди, те так не сделали бы. Ничего, сейчас недельку полежу, оклемаюсь, а там займусь ими. Посмотрим, кто кого.

— Ты отдыхай, Сидор, пойду в магазин, куплю тебе печенку и гранатовый сок, будешь усиленно питаться.

— Я и без усиленного питания вылечусь. Мутит меня и без печенки, да и не люблю я её. Ты мне водички поставь и тазик на всякий случай. И еще, Моисеич. Девка эта, Полина… повезло тебе с ней, наверное. Похоже, всё взаправду у нее. Ты ее не отпускай.

— Спи, Сидор. С Полиной как-нибудь и сам решу.

_____________________

[1] Иохель не совсем точно цитирует Милтона Эриксона, но суть высказывания от этого не меняется.

[2] Легенда, которую в целях рекламы сам Вольф Григорьевич и придумал — технически из-за принятых в то время мер безопасности этот фокус провести не удалось бы.

[3] Автор еще застал людей, которые наркотики в медицинских учреждениях получали по принципу «бери сколько надо», даже журнала учета отдельного не было, так что в конце сороковых при желании это проблемой не было совсем.

[4] Да, реминисценция на «Полотенце с петухами», вы не ошиблись.

[5] В послевоенной Москве айсоров было много, десятки тысяч, в конце сороковых их выселили после того, как всех ассирийцев обвинили в сотрудничестве с немцами.

К обеду Сидору стало хуже. Нехотя он признался, что сильно болит голова и постоянно тошнит. Температуры не росла, рана заживала, придраться там было не к чему. Все проблемы шли от головы — наверное, приложили его от всей души. Льда, чтобы приложить к больному месту, как рекомендовалось в учебнике неврологии, не было, да и откуда ему взяться среди лета? Поэкспериментировав с холодными компрессами (где брать сухие подушки? остались только две моих), Иохель даже стукнул себя по лбу: крики мороженщицы с бульвара было слышно даже через закрытое окно. Осталось только надеть шляпу и пойти выпросить сухой лед.

Продавщица, маленькая, метра полтора роста (откуда только голос взялся?), худенькая, неопределенного возраста, стоявшая у своей тележки на деревянной подставке, удивилась просьбе.

— Тебе зачем? Дети выпрашивают, туман пускать, а ты уже вроде из детства вышел. Хочешь мороженого? Покупай. Нет — отходи, не мешай работать, — и внезапно, без паузы, закричала: — А кому мороженое?! Эскимо-о-о-о!!!