— Вы о себе хоть немного расскажите, а то я ведь Вас не знаю совсем, — перебил его Михаил Осипович, отложив в сторону свое чтение.

— Да что рассказывать, закончил институт в Каунасе в тридцать пятом, в сорок первом успели уехать, увез семью в Арзамас, потом на фронт попал, медсанбат, войну в госпитале фронта закончил. Уволили в запас, работал хирургом в Боткинской больнице, ну а потом…, — Иохель замолчал, подбирая слово для обозначения того бедствия, которое вытолкнуло его с работы, но профессор кивком дал понять, что понимает, о чем речь, — потом судовым врачом, пока травма не списала на берег. Сейчас вот в поиске пока.

— Что же, рассказывайте, что Вы там вычитали, — сказал Гуревич.

Иохель рассказал. О наведении транса, групповой терапии и прочем, что он успел узнать за это время. Гуревич что-то записывал, уточнял, иногда просил повторить сказанное.

— Очень интересно. И перспективно. Я бы даже сказал, достойно всяческой похвалы. Значит, Милтон Эриксон… Надо запомнить это имя. Но знаете, Иохель Моисеевич, вот мой Вам совет. Никому и никогда об этом больше не рассказывайте. В этой стране, я имею в виду. А то не избежать Вам неприятностей. Вы успокойтесь, — усадил он вскочившего Иохеля. — Чтобы Вы не подумали, что старый еврей, сидящий перед Вами, жулик и хочет украсть метод себе. У меня достаточно званий и наград, я уже пожил и мне ничего от жизни уже не надо. Хотите, езжайте в Ленинград, найдите там Раису Яковлевну Голант, она умная женщина и очень любит всё новое в науке. Расскажите ей то, что рассказали мне и послушайте ее ответ. Боюсь, скажет она то же самое, что и я. Как только Вы расскажете об этом в каком угодно научном собрании психиатров, Вам тут же зададут вопрос, насколько вот это всё совпадает с павловскими позициями в советской психиатрии, а узнав, откуда Вы это взяли, тут же обвинят в преклонении перед американской лженаукой [6]. Официальная психиатрия будет против, то, что Вы рассказываете, слишком у многих вызовет недовольство. Так что лучше молчите.

— Спасибо за совет, Михаил Осипович, и за Ваше время, — Иохель встал, понимая, что сказано всё и пора уходить и не мешать занятому человеку.

— До свидания, Иохель Моисеевич, — профессор тоже встал, протягивая ему руку.

Гляуберзонас пошел к метро. Конечно, сказанное Гуревичем было неприятно, но, немного зная научную среду, Иохель понимал, что такой исход наиболее вероятен. Вдруг он вспомнил, как посылал по матушке чекиста вместе с генералом Яшкиным и накатила веселая злость. «Нельзя, значит, официально? Ну и хрен с вами, буду действовать неофициально. Отчетности меньше».

_____________________

[1] Балтийск до 1946 года назывался Пиллау.

[2] Любой и каждый, получавший образование при советской власти, знал о существовании работы В.И. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции». О чем там писал вождь мирового пролетариата, я (как и подавляющее большинство сограждан) знать не знаю, а название работы помню.

[3] Седьмой том сочинений Милтона Эриксона носит такое название.

[4] Я постараюсь не злоупотреблять специфической терминологией, книга не об этом. Впрочем, любопытствующие могут поискать самостоятельно что-нибудь вроде «НЛП для начинающих» и проникнуться.

[5] Для тех, кто не помнит: диалектический материализм — официальная религия СССР, ни один студент мимо изучения марксистско-ленинской философии не проходил. Закон перехода количества в качество — один из основных религиозных догматов.

[6] В 1950 году РИ именно в этом обвинил Гуревича, Голант, Шмарьяна и других психиатров Андрей Владимирович Снежневский, изобретатель вялотекущей шизофрении, после чего обвиняемые были быстренько уволены со своих постов. Прежние заслуги (весьма весомые, Гуревич — основоположник советской детской психиатрии, Шмарьян — один из отцов нейропсихиатрии) никто не вспомнил.

Переучиться на другую специальность не сложилось сразу. В институте усовершенствования врачей не стали даже принимать документы. Едва посмотрев на диплом, кадровик немного брезгливо отодвинул от себя все документы Гляуберзонаса и произнес только короткое «нет», не потрудившись даже объяснить причину.

После этого Иохель решил попробовать себя на стезе педагогики, ведь он мог бы стать преподавателем немецкого, который с детства знал в совершенстве, биологии, каких-нибудь курсов первой помощи, в конце концов.

Но найти работу не получалось уже третью неделю. Если по телефону и говорили, что вакансии есть, приходите, но при очной встрече кадровики, едва открыв документы доктора, тут же скучнели и говорили, что место уже занято. Ссылки на опыт, награды и прочее, как сразу понял Иохель, никакого значения не имеют. Готовность работать по самому неудобному графику и в любых условиях плюсом не оказались. Пятый пункт [1] перевешивал всё. Скрупулезно подсчитывающий все попытки Гляуберзонас занес в записную книжку пятьдесят два отказа. Начав с институтов, он перешел на медицинские училища, техникумы, школы фабрично-заводского обучения [2] и ремесленные училища. Время от времени он наобум заходил во всякие министерства [3] и любые конторы, где могло понадобиться его знание немецкого, но это уже для порядка, лишь бы потом сказать себе же, что перепробовал всё.

В надежде получить какую-то информацию Иохель пошел домой к раввину, который так и не ответил на его письмо, но там выяснил, что причина молчания вовсе не в невежливости или забывчивости адресата: он уже полгода как сидит в Бутырке.

* * *

— Сидор, сколько нам за комнату платить? — спросил доктор, когда вернулся домой после очередного неудачного похода в поисках работы.

— Так до конца недели плачено, а там видно будет. Я уже кое-что узнал, завтра посмотрю, надо переезжать с этой помойки. Где это видано, чтобы в сортир сходить, в очередь стоять, а только зашел, уже в дверь бабы тарабанить начинают, — заворчал Синицын. — На кухне прям война идет, опять от бабья покоя нет, не квартира, а гадючник натуральный.

Очевидно, что-то не сработало в системе Синицына, и он не смог выстроить отношения с жителями коммуналки так, чтобы Сидор с комфортом сидел в середине, а все вокруг бегали и делали что надо.

— Я, Сидор, думаю, как жить будем, если работу найти не удастся.

— Так ты, тащ майор, что ходишь без толку, с улицы, может, и не берут, если никто за тебя не просит. Ты у своих бы поспрашивал, они же кое-где остались, посты занимают, нечто не помогут? Про народ ваш всегда говорили, что своих поддерживаете, — недоумевая, спросил Синицын.

— Те мои, что на постах сидят, сами еле держатся. Самим бы выжить, а не других тащить, — ответил доктор. — До этого я давно и без тебя додумался, только не помогло.

— Ну, если так, то месяца на четыре нам денег хватит. Это если не шиковать. А там — не знаю. Может, и в Арзамас вернемся. В жулики не пойдешь, там тоже уметь надо…

— А ты бы пошел в жулики, Сидор? — перебил его Иохель.

— А что не пойти? Работа как работа. Без душегубства если, конечно, да с умом, чтобы не сесть, так и занялся бы. В молодости, помню…

— Потом про молодость расскажешь, не тарахти, — опять перебил его доктор, вспомнив, как Андрей говорил ему, что такое умение в жизни точно пригодится, и продолжил, бормоча себе под нос: — Говоришь, умение надо… А как раз умение у нас есть… Вернее, не есть, будет, но опыт — дело наживное. Четыре месяца — срок немалый. Должно получиться. Значит, буду заниматься интенсивнее. А для этого мне нужен английский…

Буквально на следующий день в министерстве внешней торговли (спасибо, что зашли, но переводчик с немецкого нам уже не нужен, номер пятьдесят восемь горестного списка) он обратил внимание на рукописное объявление о приеме на курсы английского для сотрудников. Решив попробовать (вдруг несостоявшихся сотрудников тоже принимают), Иохель тут же попал на вводное занятие, которое вела молодая, лет двадцати пяти, миниатюрная женщина. Зайдя в кабинет, где ее ждали десятка два жаждущих изучить английский, она встала у кафедры, помолчала немного и сказала: