— Ты такая серьезная, Полиночка, когда говоришь «это же моя работа», — сказал Иохель, пытаясь воспроизвести интонации Полины (получи, это тебе за гипноз!). — Тебе бы в кино сниматься.

— Ты невозможный! — засмеялась она. — Что, я и в самом деле такая противная была, когда так говорила?

— Даже хуже. Ты же еще бровью так можешь повести, а я нет, — тоже засмеялся Иохель.

— Ну прости, не хотела тебя обидеть, но ты такой смешной был тогда. Куда ты меня ведешь?

— Куда захочешь. Это же твой город, а не мой. Так что веди ты, я с тобой.

— Ладно, давай прогуляемся по 25 Октября.

Они недолго шли молча, Иохель просто наслаждался тем, что Полина, такая желанная, такая красивая, такая… — просто рядом с ним, а Полина — она смотрела на букетик и думала о чем-то, улыбаясь.

— Ты не голодна? — спросил Иохель, подумав, что молчание немного затянулось.

— Нет, наверное, разве что мороженого, ты же обещал. Давай купим, сядем на лавочку и съедим. Не хочу никаких кафе.

— Мороженое? Впереди вроде продают, пойдем. Тебе какое? Эскимо?

— Эскимо на палочке? — улыбнулась какому-то воспоминанию Полина. — Давай.

Отстояв небольшую очередь, Иохель подошел к стоящей чуть в стороне Полине и протянул ей покрывающийся изморозью цилиндрик:

— Вот, пожалуйста, на палочке, как ты и хотела (бывает разве без палочки? наверное, из детства что-то).

— Спасибо, это как раз то, что надо. Пойдем, видишь, под деревом лавочка свободная.

Присев, каждый начал разворачивать блестящую фольгу. Иохель долго облизывал показавшееся ему слишком холодным мороженое и никак не решался откусить кусочек. К его удивлению Полина опередила его, и сильно. Он всё ещё вертел в руке больше половины эскимо, а она уже выбросила в урну пустую упаковку.

— Иохель, у тебя зубы больные? Или горло? Ты почему не ешь?

— Так холодное же.

— Конечно, холодное, — рассмеялась она. — Каким же оно должно быть?

— В моем детстве холодного мороженого не было, если покупали, то заботливая мама едва не кипятила его, чтобы дорогой сынок не простудился.

— Что сказать, потерянное детство. Мы даже в Харбине объедались мороженым. Папа отсыпал няньке какие-то сумасшедшие деньги на наши развлечения, а она нам с Аней ни в чем не отказывала. Ну, это нам казалось, что сумасшедшие. Папа был большой начальник на железной дороге и мог позволить себе побаловать любимых дочек и жену. Помню, я очень расстроилась, когда началась какая-то заварушка, нас с мамой отправили в Москву и нам пришлось жить в какой-то страшной коммуналке — и это после большущего дома в Харбине, в шесть комнат, с нянькой и домработницей. А потом оказалось, что папа нас спас, отправив в Россию, неизвестно, чем бы всё для нас закончилось, а сам сидел почти год в китайской тюрьме, пока наши его не освободили. Это он совсем недавно рассказал мне, как оно там было, на КВЖД. А нам, мелким, казалось, что там везде сплошной праздник.

— Он до сих пор на железной дороге работает? Я в детстве хотел стать железнодорожником. Сразу после пожарного.

— А куда он денется? Только он теперь в институте работает, они что-то там с паровозами делают. Квартиру мне оставил, а сам на дачу перебрался, там и живет, они с коллегами оттуда каждый день на работу ездят на машине. Так что я, Иохель, богатая невеста, не упусти свой шанс! А ты где на Зубовском живешь?

— Снимаю я квартиру на Зубовском (это она сейчас предложила замуж за меня выйти? или это шутка была? и не спросишь ведь, эх). Повезло, можно сказать, случайно подвернулась. Из коммуналки перебрались.

— С кем перебрались? — настороженно спросила Полина. — Ты еще с кем-то живешь? То-то я смотрю, сегодня у тебя рубашка приличная и хорошо поглаженная.

— С ординарцем своим бывшим. Родни у него не осталось, возвращаться некуда, он со мной и остался. Обеспечивает мне быт.

— Иохель, да ты буржуй. Квартиру он снимает, ординарца при себе держит. Может, ты подпольный миллионер, как Корейко из книги?

— Может, и миллионер (а ведь точно, там больше миллиона осталось). Для жениха это ведь не минус? Не передумаешь замуж выходить?

— А ты зовешь? — остановившись, спросила Полина. — Ты ведь не знаешь меня совсем.

— Я бы позвал (да, да!), но ведь и ты меня совсем не знаешь. Вдруг я храплю или в носу ковыряюсь? Или скупердяй? И ты от меня сбежишь на второй день после свадьбы.

— Дурак ты, Гляуберзонас. Вот ты кто. Послушай, а как так получилось, что ты хитростью и обманом почти завлек одинокую наивную девушку к себе домой? Мы ведь уже по Волхонке идем, до Зубовского немного осталось. Ты меня загипнотизировал этим своим гипнозом? Признавайся!

— Так я это, не гипнотизировал, хотя и мог бы, если захотел.

— Ты мне потом покажешь? Это же не страшно? Анька мне говорила, что не страшно ни капельки, но я всё равно боюсь немного. Я ведь ужасная трусиха, Иохель, ты не знал?

— Покажу потом, если захочешь, — сказал он. — И страхи убрать.

— Это хорошо, что покажешь. Но ты мне зубы не заговаривай. Как ты меня сюда завел?

— Как-то само собой получилось (и ты меня сама вела сюда). Но, надеюсь, что ты не пожалеешь, что пошла со мной. Потому что сегодня у меня есть вкусная еда, вино и…, — Иохель на секунду смутился, — запасная зубная щетка у меня тоже найдется.

_____________________

[1] Иосиф Абрамович Рапопорт — личность легендарная. Ушел на фронт добровольцем в июне 41-го, едва ли не накануне защиты докторской, воевал, неоднократно был тяжело ранен, трижды был представлен к званию Героя Советского Союза (все три раза не утвержден начальством). Вклад в биологию переоценить невозможно. Был номинирован на Нобелевскую премию в 60-е. Полученную в 70-е Ленинскую премию разделил между сотрудниками лаборатории. Некоторые факты из биографии этого замечательного человека я сознательно изменил (на всякий случай напоминаю о «Предуведомлении», которым начинается эта книга).

[2] Строительство здания МИД.

[3] Снесли в 1950-м, на этом месте сейчас «Детский мир»

[4] Иохель в юности явно был очень романтичным, если через сколько лет помнит стихи. Опять Осип Мандельштам, «Я наравне с другими…»

Сидор, наверное, следил из окна за входом в подъезд, потому что, как только Иохель завел Полину в квартиру, он прихрамывая, выскочил им навстречу из той комнаты, которую отвели под гостиную.

— Здравствуйте, — кивнул он Полине. — Я Иохель Моисеича ординарец, бывший, конечно. Синицын. Сидор Синицын.

— Здравствуйте, — протянула она руку, — а я Полина. Воробьева. Рада знакомству, Сидор… извините, а по батюшке Вас как?

— Иваныч, — почему-то смутился Синицын.

— А вы откуда родом, Сидор Иванович? Говор у Вас очень интересный.

— Так со Смоленщины. А говорю так, это потому, что у нас в деревне кого только ни намешано было: и русские, и белорусы, и поляки с евреями. От всех понемногу набрался, вот и получилось. А что ж мы стоим на пороге? Проходите, пожалуйста. На стол накрыл, а я, значит, не буду мешать. Пойду к ребятам, обещался им. Так что, Моисеич, я завтра к вечеру вернусь.

Очень ловко проскользнув за спину Полины, всё еще стоявшей на пороге, Синицын скрылся, напоследок одобряюще показав Иохелю большой палец.

— Неудобно как-то, — сказала Полина, — будто выгнали его.

— За Синицына не переживай, — засмеялся Иохель, — он сантименты разводить не будет. И ночевать не на лавочке останется. Пойдем посмотрим на наш ужин.

Сидор не подвел. Стол ломился от яств, на нем стояли и мясная нарезка, и рыбная, и чугунок с голубцами, и второй чугунок с отварной картошкой, и блюдо с фруктами (черешня и апельсины, можно было и еще что-нибудь прикупить). В центре стола стояли бутылка коньяка, нарзан и бутылка хванчкары.

— Вот, пожалуйста, без изысков, но сытно, — сказал Иохель. — Давай мыть руки и приступим.

— Иохель, ты точно буржуй, фарфор, приборы серебряные, — сказала Полина, глядя на заставленный едой стол. — У меня слюнки потекли, а я же есть не хотела. Это ужас какой-то. Срочно показывай, где тут мыть руки. Только дай сначала какую-нибудь посуду для цветов. Вазы у тебя я не вижу что-то.