От подростковых мечтаний самому было неловко. Глупее чем сейчас Иохель себя не помнил. Чтобы отвлечься, он начал писать статью для журнала о случае с фантомными болями, хотя и понимал, что пишет больше для себя и напечатать это не получится. Однако, он ходил в библиотеку института экспериментальной медицины, пропадая там целыми днями, изучая литературу по этому вопросу и составил библиографию пунктов на тридцать.

Статья получилась очень хорошая (как сказал профессор Мультановский) и даже просто отличная (сам бы подписался — профессор Гуревич), но число читателей так и не превысило двух человек. Иохеля это даже не расстроило (зато время прошло).

* * *

Через неделю наконец пришло время идти на повторный осмотр к Анне. Глаженые рубашки закончились и этим пришлось заняться самому. Казавшееся простым занятие на поверку оказалось той еще каторгой. Утюг, поставленный на плиту, сначала никак не грелся и не хотел гладить, потом тут же раскалился докрасна и прожег в рубахе здоровенную дыру, при этом наполнив квартиру запахом гари. Вторая рубашка сдалась всего через полчаса и довольный своей победой над одеждой Иохель пошел к пациентке.

Выйдя из подъезда, он ощутил, как легкий ветерок приподнял волосы и понял, что забыл надеть шляпу. Пришлось возвращаться назад, причем, после того, как шляпа оказалась на голове, Иохель вполне серьезно проверил наличие носков (даже цвет) и состояние пуговиц на брюках. «До чего я докатился? Как мальчишка», — подумал он и вышел из квартиры.

Дойти до улицы Горького он решил пешком: времени оставалось довольно-таки много, жара спала и прогуляться в этот день было сплошным удовольствием, да и успокоиться не помешало бы.

На осмотр он пришел точно в оговоренное время. Анна открыла дверь, провела его в знакомый уже кабинет и сообщила, что действительно беременна, гинеколог всё подтвердил и даже сделал тест на лягушке [3], сообщив, что наверняка будет мальчик. Феликс вылечил больной зуб и у них всё хорошо. Жаль, конечно, что муж на службе, но он искренне благодарен доктору за решение проблемы и может оказать помощь в любое время. Так же благодарны и родители, и ее, и Феликса. Род занятий родителей остался неизвестным. О Полине не было сказано ни слова, будто ее и не существовало.

Последовало приглашение к чаю, которым Иохель с удовольствием воспользовался, надеясь потянуть время (а вдруг…). Он не спеша выпил две чашки вкуснейшего ароматного чая (Дарджилинг, с гордостью огласила название Анна), съел два пирожка с капустой (судя по тому, что об их вкусе хозяйка спросила трижды, она сама их приготовила) и понял, что пора уходить. Тем более, что о Полине ее сестра так ничего и не сказала.

Уже у двери, надевая шляпу, он наконец-то решился и прочистив горло, сказал:

— Анна…

— Да, Иохель Моисеевич? — спросила светящаяся от счастья пациентка.

— Нет, ничего. Вы берегите себя, всё же первая беременность (зачем, зачем я это говорю?), это всегда особое состояние. Если вдруг понадобится моя помощь, то сообщите через Михаила Осиповича. Всего Вам хорошего, — кивнув, он пошел вниз по лестнице, ожидая, что вот прямо сейчас Анна позовет и скажет что-то вроде «Погодите, я ведь совсем забыла! Полина…», но вслед ему послышалось только «До свидания» и дверь захлопнулась. «Надо было узнать у нее адрес, пока она была в трансе, а потом сделать внушение, чтобы забыла», — подумал он, но ему стало стыдно за такую мысль и он ее тут же отогнал. «Придется привлечь Сидора, он ее сразу найдет», — подумал он, выходя из подъезда и наблюдая, как с лавочки, на которой он сам сидел неделю назад, поднимается Полина и идет ему навстречу.

— Наконец-то, — сказала она, остановившись в нескольких сантиметрах от него (да она же одного роста со мной, вон, прямо нос к носу). — Ты там что, целый день сидеть собирался? Я, между прочим, голодная тут сижу, а ты, судя по запаху, ел пирожки. С капустой, — сказала она, принюхавшись. — И кто тебе так ужасно погладил рубашку, это же просто кошмар какой-то.

_____________________

[1] Чиж, «Она не вышла замуж…»

[2] Около часа, если совсем прогулочным шагом.

[3] Довольно мудреная процедура, в которой участвовали самец лягушки, моча беременной и микроскоп. Точность прогноза была довольно-таки высокой, метод использовался достаточно широко еще в восьмидесятые.

— Здравствуй, Полина, очень рад видеть тебя (как, она здесь, всё это время, а я там сидел, время терял), — чуть заикаясь, сказал Иохель (подпрыгивать от радости только не надо). — А что не так с рубашкой? Я ее гладил вообще-то сегодня, сам… А мы можем пойти пообедать, вот, где мы… (да остановись уже!)

— Не знаю, что ты там гладил, но точно не рубашку. Её у тебя будто корова жевала. Нет, идти с тобой в ресторан и сидеть с тобой рядом, пока ты так кошмарно одет, я не могу. Лучше буду умирать с голоду, чем такое, — тут Полина широко улыбнулась и засмеялась (смейся, смейся, не останавливайся только!). — Нет, ты шуток совсем не понимаешь, что ты нахмурился сразу? В ресторан не пойдем, а пойдем в гости. Ты где живешь?

— На Зубовском бульваре, там от метро…

— Нет, это далеко. К тому же, у тебя там, наверное, и есть нечего, и выпить предложишь только теплую водку, а еще носки по комнате разбросаны, — она продолжала улыбаться и Иохель, глядя на нее, вдруг понял, что тоже улыбается вместе с ней — от уха до уха.

— Носки в шкафу, у меня там порядок вообще-то, теплой водки нет… но и еды тоже нет…, — и, обрадовавшись вдруг найденному решению, он торопливо добавил: — Но мы купим по дороге и у нас всё будет.

— Ага, хлеб и колбаса, очень романтично. Иохель, мы же не студенты, а почтенные люди. Нам положено поесть чего-нибудь основательного, выпить не спеша.

Всё это время они так и стояли в считанных сантиметрах друг от друга, он чувствовал ее запах, видел глаза (серые, почти голубые, ресницы такие пушистые, только не отрывай взгляд, не надо), маленькие капельки пота на лбу, несколько волосков, выбившихся из-под шляпки, родинку под правой бровью. Вдруг, удивившись собственной смелости, он погладил ее по щеке и, потянувшись чуть вперед, поцеловал прямо в чуть раскрытые губы.

Волшебство продолжалось всего миг, Полина обеими руками схватила свою шляпку, державшуюся на какой-то заколке, поцелуй тут же прервался, по асфальту покатилась упавшая шляпа Иохеля, окружающий их мир ворвался шумом с такой близкой улицы (прогонит, теперь точно обидится и прогонит, не надо было, но пусть хоть так) но, засмеявшись, она сказала ему, так неуклюже (смешной, надо же так) и неловко догонявшему подгоняемую ветром по асфальту шляпу:

— Ты не торопись. Сейчас остановится, поднимешь, — и дождавшись, когда он выпрямится со злосчастным головным убором в руках, продолжила, как ни в чем не бывало: — Так вот, поесть нам надо основательно и вкусно. А потому мы идем ко мне. И живу я ближе, и дома порядок, и о еде я позаботилась заранее, в отличие от некоторых, способных только чужие пирожки есть.

Иохель всё-таки отряхнул пыль (что же эта шляпа всё время падает? мы к ней идем, да? что она там еще сказала? неважно, главное, вместе), подошел, предлагая руку, но Полина даже не посмотрела на него, продолжая колдовать с заколками и шляпкой.

— Держи вот, будешь подавать. Это вам, мужикам, всё просто, пуговицы на месте, штаны без дырок — и иди себе, уже красавец. А тут с этим добром пока разберешься… Давай заколку уже, не стой (да я тебе готов вечно помогать). Вот как же можно было за одну секунду такой разгром на голове учинить? Ты талант прямо, Иохель. Всё, готово, пойдем уже, — и, взяв его под руку (точно не сердится, нет, надо же быть таким идиотом), повела со двора.

— А где ты живешь? — спросил он, когда они повернули в сторону площади Маяковского.

— Да недалеко, третья Тверская-Ямская, двадцать [1]. Тоже, как и ты, на Садовом кольце. Почти. — зацепившись ногой за что-то, она повисла на его руке и Иохель на секунду почувствовал, как ее грудь прижалась к его плечу [2]. — Погоди, ты же видишь, я падаю. Иохель. Иохель, — повторила она, как бы пробуя (зачем же ты оторвалась от меня, такая мягкая?), — странное немного имя.