— Извините, просто… акцент…

— Это Вы меня не слышали, как я разговаривал году в сорок первом, когда мы сюда только переехали. Но я работаю над своим произношением. Так вот, меня зовут Иохель Моисеевич, или просто Иохель, если Вам так будет удобнее. Я, как уже говорил, от Михаила Осиповича, и я могу попробовать решить Вашу проблему. По крайней мере, прибалтийский акцент Вас беспокоить больше не будет. Мне можно пройти внутрь?

_____________________

[1] Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра», перевод Ю. Антоновского.

[2] Сейчас принято читать фамилию датского экзистенциалиста как Кьеркегор.

[3] Глава, которую начал читать Иохель, называется «На блаженных островах».

[4] Да, в этом мире случаются неожиданные встречи.

Людмила повела Иохеля на веранду, где стоял обеденный стол и несколько разномастных стульев.

— Сюда вот присаживайтесь, удобно будет? — сказала она, показывая на стоящий у стола венский стул и садясь напротив. — Я сама не очень хотела еще с одним врачом встречаться. Это Олег всё. Муж мой. Не могу, говорит, смотреть, как ты мучаешься. Дурень. Я ж не мучаюсь, мне просто всё равно. Иной раз на ерунду всякую разозлиться могу, вот как сегодня с акцентом этим. Я… просто не знаю, зачем живу. У меня эти твари будто отрезали что-то. Думала, ребенка рожу, пройдет. А не проходит. Наверное, нельзя так, да? А меня к сыну моему как не пускает что-то. Будто не я всё делаю. Я ведь пробовала уже, к врачам ходила, порошки пила — а не помогает. И потом муж еще к другим врачам водил, еще какие-то порошки пила, каким-то электричеством меня лечили, толку никакого, как будто это можно лекарствами вылечить. Вот так и доживаю своё — мужу готовлю, стираю, за ребенком ухаживаю, а будто во сне. Я ведь люблю их, а быть рядом… не знаю, что и делать.

— Скажите, — перебил ее Иохель, — а что, совсем ничего не осталось, что приносило бы радость? Хоть какую-то?

— Не знаю даже. Не думала об этом. Живу, да и всё.

— Можете рассказать, что с Вами случилось тогда?

— Могу, почему нет? Мужу не рассказывала, не хотела, ему неприятно было бы слушать такое, а Вам — расскажу.

Вытянув перед собой на столе руки, она без утайки, со всеми подробностями, рассказала всё, что пришлось пережить в плену у латышских легионеров. Рассказ, во время которого она даже не пошевелилась (да она даже не моргает, сидит как кукла), занял примерно четверть часа. Закончив свою историю, включавшую, кроме пленения, и побег, во время которого тоже пришлось несладко, и войну, и возвращение домой, она опять коротко вздохнула, и сказала:

— Вот и всё. Сразу предупреждаю, пилюли больше пить не буду. Хотя, сказали, Вы без порошков…

— Сейчас, Люда, ты посмотришь на кончики своих пальцев… указательных… они легкие, воздушные, ничего не весят… они поднимаются к голове… ты смотришь на свои ладони… сейчас, Люда, ты опустишь руки и окажешься в очень хорошем месте… в саду… на берегу озера… там так хорошо пахнет… тебе легко, всё плохое далеко… Люда… смотри на руки… Садись, как тебе удобно… Пока ты ждешь, вспоминай что-то хорошее… Слушай только мой голос… Тебе ничего не мешает…

Она сидела и чему-то улыбалась. Иохель лихорадочно думал. Готовясь к встрече, он нашел у Милтона похожую историю, но способ, который применил Эриксон, здесь не подходил. Надо было что-то очень простое и эффективное, подходящее этой женщине, а не описание мужского рукоблудия [1]. Решение пришло не сразу, но он решил попробовать. В конце концов удалось внушить Людмиле, что случившееся с ней само по себе не более чем страшный сон.

— Хватит на первый раз, — сказал Иохель. — На следующем сеансе продолжим. Просыпаемся на счет «три».

Скрипнула дверь, и на веранду зашел мужчина со спящим ребенком на руках и остановился на пороге (чем-то похож на свою жену) и посмотрел на сидящую неподвижно Людмилу.

— Здравствуйте, я от Гуревича, он Вам говорил обо мне, — сказал Иохель. — Вы Олег? Не беспокойтесь, мы с Вашей женой уже заканчиваем. Сейчас я ее разбужу. Вернее, она не спит, но не слышит сейчас никого.

— Вы тогда заканчивайте, а я пойду тогда, ребенка уложу, не буду мешать, — мужчина развернулся и унес мальчика.

— Ну что же, Люда, давайте уже возвращаться. Один… два… сейчас Вы встанете и почувствуете себя отдохнувшей и узнавшей что-то новое и хорошее… три!

Людмила встала и потянулась, встав на цыпочки.

— Вы знаете, я себя как-то странно чувствую. Нет, не плохо, а как-то непривычно. Легко, что ли. Олег пришел? Он должен был вернуться, — спросила она, посмотрев на будильник, стоявший на столе.

— Только что пришел, он заходил сюда. Пошел укладывать спать мальчика, — сказал Иохель, поднимаясь со стула.

— Гришку. Гришеньку нашего, — улыбнувшись, сказала она.

— Что же, на сегодня мы с Вами закончили. Давайте я через неделю приеду, мы повторим сеанс, посмотрим, как всё прошло.

— Через неделю? Да, хорошо, буду ждать, — она постояла немного, будто прислушиваясь к чему-то. — Вы извините, Иохель Моисеевич, не сочтите за невежливость… Вы не могли бы уйти прямо сейчас? Извините, провожать Вас не буду, — и, не обращая больше на него внимания, пошла в дом и позвала: — Олег, ты где? Иди сюда быстрее!

* * *

Синицын прекратил свое лечение через три дня. Никакие увещевания на него воздействия не возымели.

— Ты мне, Моисеич, не рассказывай, сколько лежать. Здоровый я уже. Хватит в постели валяться. Квартира скоро грязью зарастет. Не спорь, — сказал он встрепенувшемуся Иохелю. — Полина убирается, я вижу, но как надо, она убираться не умеет. Не обучена, видать. Глянь, вон, на подоконнике помаду оставила. Ей там место? Не место. И везде так, я же вижу, то там вылезет бардак, то там. Я тебе, тащ майор, так скажу: я тебе не мешаю, ты мне не мешай. Вы с Полиной Михайловной делайте что хотите, то не мое дело. А мое дело — порядок здесь поддерживать, на то я здесь и живу. А не нравится, так я и в Арзамас вернуться могу, мне собраться недолго. Меня Мария Ароновна сколько раз уже звала. А вы тут развели гадючник, траву скоро по углам полоть надо будет.

— Ты, Сидор, говори, да не заговаривайся. Где это ты траву по углам увидел? Какой еще гадючник?

— А что, надо ждать, чтобы выросла? Всё, Моисеич, не мешай мне. Сказал, наведу порядок, значит буду наводить порядок.

Иохель ушел в свою спальню, чтобы не слушать бесконечное ворчание Синицына. Спорить с Сидором, когда он начинал убираться, было бесполезно. Для здоровья было полезнее отойти в сторону и не мешать. Но наведение порядка, обычно длившееся несколько часов, в этот раз закончилось довольно быстро. Минут через двадцать Сидор зашел и сел на стул, стоящий у двери.

— Плохо стало? — спросил Иохель. — Говорил же, рано тебе вставать. Иди, ложись, хватит уже чистоту наводить.

— Да нет, не в том дело, хорошо я себя чувствую. Ладно, тащ майор, не серчай. Полина Михайловна порядок везде поддерживала, это я так, по-стариковски, поворчал немного.

— Сидор, тебе всего пятьдесят восемь лет, какой еще старик? Говори, что хотел? Я же вижу, что не просто так пришел.

— Понимаешь, не могу я. Не до уборки. Пойдем, Моисеич, поищем этого душегуба. Нету мне покоя, надо разобраться с ним. Как лежать, если знаешь, что гад этот ходит где-то. Давай сейчас сходим, я поспрашиваю там маленько, а ты подстрахуй, мало ли что. В стороне просто постой на всякий случай, а? Тут недалеко ведь.

— Ну, если хочешь сейчас, пойдем, только обуюсь.

Вся эта история с нападением на Сидора вызывала у Иохеля какое-то непонятное раздражение. То ли он чувствовал себя виноватым из-за того, что нападение оказалось связано с тем, чем они занимались, то ли злился на Синицына за то, что тот не смог за себя постоять, то ли не верил в успех этой затеи с поиском нападавшего. И сейчас, обуваясь, он только надеялся, что эта история закончится как можно быстрее и о ней можно будет забыть.