Провожу рукой по её щеке, смахивая прилипшую прядь.

Какая же она у меня красавица… Даже когда в шоке. Моя.

– Слушай, кис, ты взрослая девушка, – говорю я, стараясь звучать убедительно. – Тебе вообще не обязательно что-либо выслушивать. Хочешь, сбежим просто нахрен отсюда и всё? Моя квартира к твоим услугам.

Чуть не срывается «навсегда», но понимаю, что такими словами разбрасываться рано. Мы ведь только начали встречаться. Испугаю ещё. А она у меня любит брыкаться.

Маша слабо улыбается. Тянется ко мне и обвивает шею.

– Спасибо. Но нет. Надо всё-таки поговорить с тётей. Объяснить, что за… хм… порок она тут наблюдала. Я ж не притон устроила в её квартире. Я ведь просто была со своим парнем. А если сбегу, решит ещё невесть что.

– Вот и правильно.

Наклоняюсь и чмокаю её в нос. Думаю, что зря она переживает. Ну да. Неловко вышло, но что уж теперь краснеть. Тем более, тётя лицезрела больше меня во всей первозданной красоте, а не Машу, которая успела юркнуть под одеяло. Уж кому стыдно должно быть, так это больше мне.

Но мне почему-то не стыдно. Даже забавно.

Расскажу парням, вот это они поржут. Бытовая ситуация, что такого-то страшного?

– Давай быстро разберёмся с этим вопросом и поедем. Универ нас заждался, – напоминаю я, что пора бы и о делах подумать.

Выпрямляюсь на руках, собираясь подняться уже с постели, но Маша вдруг категорично качает головой.

– Ой, нет… Я сама поговорю. А ты… иди к себе.

В смысле «сама»? В голосе Маши теперь звучит не робость, не стеснение, а что-то странное. Почему-то в груди неприятно сжимается.

– Вообще-то я тут главный участник событий. Не надо меня списывать со счетов, – говорю твёрдо. – Мы вместе тут устроили… этот утренний перформанс.

Маша краснеет снова и натягивает одеяло повыше, будто смущается меня. Отводит взгляд в сторону. Почему она пытается меня выставить за дверь? Чтобы самой «разрулить»? С чего вдруг? Я же не какой-то случайный тип, которого нужно прятать под кроватью.

– Макс, пожалуйста… – шепчет она. – Это будет неловко… с тобой.

– Тем более, – парирую я. – Если её что-то не устроит, будем отвечать вместе. Я твой парень, и у нас всё серьёзно.

Тем более, что за хрень? А не надо вообще-то предупреждать о своём появлении заранее? Как-то это вообще некультурно, если уж на то пошло. В общем, я точно хочу пообщаться с тётей Леной.

Маша больше не возражает. Молча поднимается и достаёт из тумбочки влажные салфетки. Кое-как приводим себя в порядок. Ополоснусь уже в своей квартире нормально. Не заставлять же женщину снова сходить с ума от шока, расхаживая перед ней в полотенце… В её квартире как бы.

Одеваемся, простыни и одеяло сворачиваем в одну кучу и бросаем на пол у кровати. С этим тоже позже разберёмся.

Всё это время я краем глаза наблюдаю за Машей. Она нервно поправляет волосы, кусает губы, избегает моего взгляда. Её нервозность перестаёт быть просто смущением. Она становится подозрительной.

Что она скрывает? От меня? Или от тёти? Может не собиралась меня с родственниками знакомить? В смысле, я недостаточно хорош для этого дела? Или думает, что у нас несерьёзно?

Хрен его знает, но меня начинает бесить количество вопросов в моей голове. А Маша сейчас не в том состоянии, чтобы хоть что-то прояснить.

Мы выходим в коридор. Тётя Лена стоит на кухне, спиной к нам, будто изучает вид из окна. Поворачивается. Её лицо всё ещё красное, но выражение уже не шоковое, а… озабоченное. И немного осуждающее.

– Маш, – начинает она, и её взгляд скользит по мне с холодной оценкой, прежде чем вернуться к племяннице. – Я только что звонила твоей маме…

Маша мгновенно каменеет. Я стою рядом и чувствую, как все её мышцы мгновенно напрягаются, а лицо… бледнеет. Губы слегка приоткрываются, а глаза будто стекленеют. Это настоящий страх.

– Нет, – вырывается у неё отчаянное. – Только не это…

И в этот момент мои подозрения кристаллизуются в одну ясную, холодную мысль. Здесь дело не только в том, что нас застукали. Здесь есть что-то ещё. Что-то, чего Маша боится больше, чем гнева тёти. И об этом она мне не сказала.

Ну какого чёрта, а? Я даже не знаю, что мне нужно делать сейчас.

Мама. Я не видела её больше года. Когда мне исполнилось восемнадцать, я собрала вещи в рюкзак, сколько поместилось, и сбежала. Сняла комнату у одной бабульки возле универа на заработанные за несколько лет и отложенные деньги.

Я же с самого детства суетилась и пыталась работать. То соседям помогала, то рисовала, а это даже кто-то покупал. Да, мелочи, но я складировала их и старалась не тратить. Так что на первое время хватало. Потом устроилась на работу в клуб. Стало проще, а следом и тётя уехала в командировку в другой город.

Я выпросила у неё возможность тут пожить. Она согласилась. Нехотя. Отношения с моей мамой у неё тоже не ахти, они не общаются толком. Единственное, что тётя просила меня, когда передавала ключи от квартиры – это не ввязываться ни в какие истории. А я устроила две: потоп и… то, что она увидела сегодня.

Максим не понимает. Конечно. Ведь я ему ничего про себя и не рассказывала.

Для него я простая, лёгкая на подъём девушка. Которая обожает шашлыки, обожает его и обожает свою учёбу. И которая постоянно хочет спать. Собственно, это всё, что я ему открыла.

Я умолчала о маме, которая пошла по такой кривой дорожке, что смотреть страшно. Мне до сих пор больно об этом думать.

– Не переживай, Маша, я не сказала ей, что именно… видела, – продолжает тётя Лена, и в её голосе звучит какая-то виноватая усталость.

Моё сердце делает очередной болезненный кувырок в груди.

– Тогда… зачем? – выдыхаю я через силу.

А через секунду чувствую, как моей руки касаются тёплые пальцы Максима. Он сжимает мою ладонь в своей, будто пытается придать мне храбрости. Ему сейчас приходится слушать этот разговор, ничего не понимая. Мне стыдно до слёз.

– Она переживает. Ты не звонишь ей, не пишешь. Она думает, что от неё все отвернулись.

Я кусаю губу до боли.

А как по-другому? После того, как мой отец ушёл, она нашла «утешение» в странном месте. В компании людей, которые называли себя «просветлёнными». Сначала это были просто вегетарианские обеды и разговоры о гармонии. А потом… потом моя жизнь превратилась в ад. Ритуалы, странные «очищения», давление, чтобы я бросила «мирскую» учёбу и присоединилась к их «семье».

– Но ты ведь тоже… – начинаю я, но тётя меня перебивает.

– Я знаю. И мне стыдно. Но ты же её дочь. Я думала, что ты другая, что ты выбралась, что у тебя впереди будущее, а ты…

Её взгляд переходит на Максима, и в нём читается разочарование. Будто она видит не парня перед собой, а какую-то неправильную «историю», в которую я ввязалась.

У меня перехватывает дыхание.

– Тётя Лена! Я не знаю, что вы решили, но Максим – мой парень. Один единственный, и… у нас всё серьёзно.

Я невольно сжимаю его руку сильнее, будто боюсь, что он сейчас развернётся и сбежит. Но он продолжает просто молчаливо стоять рядом. Явно хочет разобраться, что здесь происходит. Я ведь пыталась его отправить к себе, а он… упрямый.

И теперь мне придётся всё сказать. Прямо, без утайки.

Тётя тяжело вздыхает. Она смотрит на нас, и кажется, в её глазах идёт какая-то внутренняя борьба.

– Ладно, – наконец говорит она. – Твои дела. Но, Маша, тебе нужно съездить к матери. Она заболела. Не знаю, что там, но… она плакала в трубку. Я просто сказала ей, что ты в порядке, что учишься. Больше ничего.

Заболела. Слово, как крючок, задевает что-то глубоко внутри. Даже после всего случившегося, инстинктивный, детский страх за неё просыпается мгновенно.

– Я… я подумаю, – бормочу я.

Тётя Лена берёт свою сумку.

– Я вернусь вечером. Наведи здесь… порядок, – её взгляд падает на дверь спальни, и она морщится. – Я вернулась с командировки, теперь уже надолго. Тебе придётся подумать, где тебе жить. Пока можешь остаться, конечно. Но… будешь спать в гостиной. Без… своего единственного.