Иногда это имя все еще заставляло ее замирать.
Потом перестало.
Она привыкала к тому, что в этом мире ее настоящее имя не умерло вместе с мокрым асфальтом.
Эйран учился иначе.
Не великим жестам — мелочам.
Слушать до конца.
Спрашивать.
Не решать за нее, когда речь касалась ее самой.
Однажды, через месяц после Совета, он принес ей список северных родов, которые требовали объяснений по делу Вирнов и Морвенов. Положил на стол и сказал:
— Я думаю отказать в личной встрече до весны.
Марина взяла лист.
— Почему?
— Дом еще слаб. Сердце восстановилось, но люди устали. И я не хочу везти вас на северные советы.
Она подняла бровь.
Он замер.
Потом сам исправился:
— Не хочу подвергать вас риску. Решение, конечно, ваше.
Марина посмотрела на него.
— Уже лучше.
— Я стараюсь.
— Заметно. Иногда смешно.
— Терпимо?
— Пока.
Он улыбнулся.
Такими стали их разговоры.
Осторожными, иногда колкими, иногда слишком честными. Бывали дни, когда Марина смотрела на него и снова видела комнату алых гобеленов. Тогда она уходила в Комнату Ливии, разбирала письма, спорила с Орденом или сидела у портрета прежней хозяйки.
Эйран в такие дни не шел следом.
Ждал.
Однажды вечером Марина сама нашла его на стене.
Северный ветер рвал плащ, море шумело внизу, драконьи башни чернели на фоне заката.
— Вы не пришли, — сказала она.
— Вы ушли.
— Раньше вы бы пришли.
— Раньше я многое делал неправильно.
Она посмотрела на море.
— Сегодня я ненавидела вас.
Он не вздрогнул.
Только кивнул.
— За Ливию?
— За Ливию. За себя. За всех, кто когда-то ждал, что мужчина сам поймет.
— Я не могу исправить прошлое.
— Знаю.
— Но могу не требовать, чтобы вы забыли.
Марина стояла рядом, слушая ветер.
Потом сказала:
— Вот поэтому я пришла.
Он не ответил.
И правильно.
Иногда молчание бывает не удобством, а уважением.
Селесту увезли в дом Райн под надзор Авеллы.
Перед отъездом она попросила встречи.
Марина согласилась не сразу. Ферн был против. Эйран сказал только:
— Вы не обязаны.
— Знаю.
Селесту привели в малую гостиную. Она сильно изменилась. Красота осталась, но стала суше, жестче. Без привычной мягкой маски лицо казалось старше. На руке — тонкая серебряная повязка, подавляющая остатки кровной магии.
— Я уезжаю, — сказала она.
— Мне сообщили.
— Радуетесь?
— Нет.
Селеста усмехнулась.
— Лжете.
— Нет. Радость требует больше сил, чем я готова на вас тратить.
На мгновение в глазах Селесты вспыхнула прежняя ненависть. Потом погасла.
— Я не прошу прощения.
— Мне передали.
— И не считаю вас лучше себя.
— Это тоже не новость.
Селеста посмотрела в окно.
— Отец всегда говорил, что женщина без места должна взять его сама.
Марина молчала.
— Я думала, если стану нужной Эйрану, все будет моим. Дом. Имя. Сила. Если я займу место Ливии, значит, меня выбрали не зря. А потом оказалось, что отец готов был влить мою кровь в чашу так же спокойно, как ее.
Она произнесла «ее» неохотно.
Но впервые без презрения.
— Это не оправдывает вас, — сказала Марина.
— Знаю.
Селеста повернулась к ней.
— Вот что хуже всего. Теперь знаю.
Они смотрели друг на друга.
Две женщины, которых один и тот же мужчина ранил по-разному, а один и тот же заговор использовал как разные ножи. Только одна пыталась выжить, не убивая другую. Вторая — нет.
— Живите, Селеста, — сказала Марина. — Но подальше от моего дома.
Та почти улыбнулась.
— Вашего?
— Моего.
— Вы быстро привыкли.
— Я дорого заплатила.
Селеста опустила взгляд.
— Да.
Когда ее увезли, Марина долго мыла руки, хотя не касалась ее.
Ферн сказал, что это нервное.
Марина ответила:
— Нет. Просто некоторые разговоры липнут к коже.
Мариуса увезли позже.
На междомовой суд.
Уже без магии, без имени Вирн, с выжженным рубиновым перстнем, который Орден настоял сохранить как доказательство. Валер Морвен уехал вместе с Советом, чтобы раскрывать скрытые линии своего дома. Каю он на прощание сказал:
— Не все Морвены хотят жить чужой памятью.
Кай ответил:
— Докажите делом. У нас тут теперь мода такая.
Валер поклонился Марине:
— Вы открыли дверь, миледи. Не все, кто войдет, будут приятными.
— Тогда поставим хорошую охрану.
