Почерк был строгий, угловатый.

«Ливия, не ждите меня к ужину. Дела рода требуют моего присутствия. Э. Д.»

Ни обращения по имени в начале. Ни сожаления. Ни обещания зайти позже.

Дела рода.

Марина перевернула записку. Бумага пахла дымом и чем-то терпким.

— Это его почерк?

— Да, миледи.

— Он сам писал?

— Я не знаю.

— Кто принес?

— Один из младших пажей. Лин.

— Найти его.

Мира испуганно посмотрела на дверь.

— Сейчас?

— Не сейчас. Запомни. Он нужен.

Марина положила записку рядом.

— Что было потом?

— Вы долго сидели у окна. Потом велели никого не звать и ушли в западное крыло.

— Зачем?

— Я думала, к лорду.

Нет.

Память подсказала иначе.

Ливия получила вторую записку.

Не на плотной бумаге. На маленьком клочке, без подписи:

«Если хотите знать, почему муж не пришел к вам в годовщину, загляните в комнату алых гобеленов».

Марина медленно выпрямилась.

— Было еще письмо.

Мира нахмурилась.

— Какое?

— Маленькое. Без печати.

— Я не видела.

— Ливия его сожгла?

Осколок памяти: пламя свечи, чернеющий край бумаги, дрожащие пальцы.

— Да, — ответила сама себе Марина. — Сожгла.

Мира смотрела на нее с тревогой.

— Вы вспомнили?

— Немного.

И этого «немного» хватило, чтобы понять: Ливию не просто случайно занесло к комнате, где муж был с Селестой. Ее туда направили. Аккуратно. В самый больной час.

— Кто знал, что Ливия готовит ужин?

— Я. Кухня. Леди Ровена, наверное. Она велела не подавать лишние блюда, если лорд не придет.

— Селеста?

Мира помрачнела.

— Леди Вирн узнает все, что хочет.

— Значит, узнаем, кто ей помогает.

Марина отложила шкатулку.

В дверь снова постучали.

На этот раз не резко, а вежливо. Почти мягко.

Мира побледнела.

— Кто там?

Снаружи раздался женский голос:

— Леди Ливия? Это я. Селеста. Я так волновалась за вас.

Марина закрыла глаза.

Ну конечно.

Не прошло и часа.

Она открыла глаза и посмотрела на Миру.

— Ты никого не звала?

— Нет, миледи!

— Значит, ей уже доложили, что я очнулась.

Голос за дверью стал чуть слаще:

— Миледи? Позвольте войти. Я не задержу вас. Мне важно знать, что вы живы… то есть что вам лучше.

Марина медленно усмехнулась.

Даже в оговорке яд.

Живы.

Как жаль, наверное.

— Мира, открой дверь.

— Но вы же сами сказали…

— Открой. Но останься рядом.

Служанка подчинилась.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина в платье цвета густого вина.

Селеста Вирн была красива той красотой, которую не забывают и не прощают. Светлые волосы уложены мягкими волнами, кожа безупречная, глаза голубые, влажные, будто всегда готовые к слезам. На шее — тонкая золотая цепочка с рубином. Платье закрытое, приличное, но сидело так, что каждый изгиб казался случайным оскорблением жене в больничной постели.

Она держала в руках небольшой букет белых цветов.

Белых.

Марина вспомнила свадебный букет Ливии.

И сразу поняла: случайностей здесь не будет.

— Ливия, дорогая, — сказала Селеста и шагнула внутрь. — Какое счастье, что вы пришли в себя.

Она произнесла это так ласково, что человек со стороны поверил бы каждому слову. Марина в прежней жизни тоже знала таких женщин. Они не повышают голос. Не пачкают руки. Просто приходят с букетом туда, где еще пахнет кровью, и смотрят, сколько ты выдержишь.

— Остановитесь, — сказала Марина.

Селеста замерла на середине комнаты.

— Простите?

— Вы не получили разрешения подходить к моей кровати.

Голубые глаза удивленно расширились.

— Я только хотела…

— Я знаю, чего вы хотели. Поэтому и остановила.

Мира у двери едва дышала.

Селеста быстро взяла себя в руки. Губы ее дрогнули печальной улыбкой.

— Вам нездоровится. Я понимаю. После такого потрясения любая женщина может говорить резкости.

— После какого именно потрясения? Уточните.

— Ливия…

— Нет, правда. После измены мужа? После вашей заботы о нем в комнате алых гобеленов? Или после того, как меня нашли у алтаря с рассеченным запястьем?

Селеста побледнела. Не от стыда — от того, что слова прозвучали вслух.

— Я не хотела причинить вам боль.

— Тогда странно, что вы так точно выбрали место.

— Место?

— Рядом с моим мужем.

Тишина ударила по комнате.

Селеста медленно опустила букет.

— Вы несправедливы.

— Возможно. Но, в отличие от вас, я хотя бы имею на это право.