Мариус смотрит на нее холодно.

— Тогда у нас будет горе, а не скандал.

Воспоминание исчезло.

Эйран резко шагнул к зеркалу:

— Где ты?

Селеста плакала уже по-настоящему.

Или очень похоже.

— Я не могу… он слышит…

Марина смотрела на Эйрана. Вот оно. Проверка. Не белым льдом. Хуже.

Старая любовь. Вина. Женщина, которая плачет из зеркала и просит о помощи.

И рядом — жена, которую эта женщина ломала.

— Эйран, — сказала Марина.

Он повернул к ней лицо.

— Если вы сейчас броситесь спасать ее без доказательств, зеркало исчезнет, Мариус получит время, а я получу еще одну красивую историю о том, почему чужая боль важнее моей правды.

— Я не брошу вас.

Селеста в зеркале всхлипнула:

— Он убьет меня…

Марина не отвела глаз от Эйрана.

— Вы слышали?

— Да.

— И?

Он медленно повернулся к зеркалу.

— Леди Вирн.

Селеста замерла.

Он не назвал ее по имени.

— Вы получите помощь, если сообщите место, где вас удерживают, и если ваши сведения подтвердятся. Но я не уйду из этой комнаты, пока зеркало не отдаст память леди Ливии.

Лицо Селесты изменилось.

Плач исчез не полностью, но под ним проступило что-то жесткое.

— Ты выбираешь ее?

Эйран ответил не сразу.

Марина стояла рядом и вдруг поняла, что не хочет слушать красивых слов. Не сейчас. Не после всего.

Но он и не сказал красивых.

— Я выбираю правду, которую должен был выбрать раньше.

Зеркало дрогнуло.

Селеста закричала не от боли — от ярости.

— Она не твоя! Ты даже не понимаешь, кто смотрит на тебя ее глазами!

Марина похолодела.

Эйран медленно повернулся к ней.

Слова попали.

Не полностью, но глубоко.

Селеста увидела это и рассмеялась сквозь слезы.

— Да, Ливия? Или как тебя теперь называть?

Метка на руке Марины вспыхнула.

Зеркало сказало:

— За правду тоже платят.

Стекло потемнело.

Селеста исчезла.

Вместо нее в зеркале появилась Марина.

Не Ливия.

Марина Орлова.

Такая, какой была до аварии: тридцать два года, усталые глаза, темно-русые волосы, мокрое пальто, телефон в руке. Вокруг — ночная улица, асфальт, свет фар.

Марина застыла.

Эйран смотрел в зеркало.

И видел.

Теперь видел.

В зеркале прежняя Марина оборачивается на звук машины. В последний миг на лице не страх, а усталое раздражение — она не успела отойти. Удар. Свет. Темнота.

Потом голос.

Не человеческий.

«Возьмешь чужую жизнь — допишешь чужую правду».

Зеркало погасло.

Комната осталась в полной тишине.

Марина не могла вдохнуть.

Вот цена.

Зеркало выбрало воспоминание, которое держало ее собой.

Момент смерти.

И отдало его не только ей.

Эйрану.

Он медленно повернулся к ней.

В его глазах было то, чего она ждала с первого дня и боялась одновременно.

Понимание.

Не полное. Невозможное. Но достаточно страшное.

— Кто вы? — спросил он тихо.

Марина сжала трость.

— Женщина, которая теперь живет в теле вашей жены.

Он не отступил.

Не потянулся к мечу.

Не назвал ее демоном, ложью, тварью.

Просто смотрел.

— Ливия умерла?

— Да.

Слово вышло хриплым.

— У алтаря?

— Я думаю, раньше. Там, где ее сломали. У алтаря умерло тело. Или последняя надежда.

Эйран закрыл глаза.

На лице его прошла такая боль, что Марина почти пожалела, что сказала.

Почти.

— А вы?

— Я тоже умерла. В своем мире.

Он открыл глаза.

— И попали сюда.

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Голос зеркала тихо отозвался из темного стекла:

— Потому что мертвая жена позвала ту, кто уже пережила предательство и не утонула.

Марина вздрогнула.

Эйран посмотрел на зеркало.

— Ливия позвала?

— Боль зовет похожую боль. Несправедливость ищет руки, которые не дрожат.

Стекло посерело.

На его поверхности проступили строки:

«Три письма написаны рукой Ливии без ее воли. Кровь Эйрана взята Селестой в ночь черной трещины. Клятва изменена через зеркало свидетельств по приказу Мариуса Вирна. Ровена Дрейкхолд присутствовала и знала о стирании памяти, но не знала о подмене Сердца».

Марина прочла вслух каждую фразу.

Эйран стоял неподвижно.

Зеркало продолжило: