Знак рубина вспыхнул алым.

Из-за двери донесся тихий женский смех.

Не Селесты.

Старше.

Ниже.

Марина почувствовала, как метка на руке холодеет.

— Это зеркало.

Орден, появившийся в конце коридора с книгой под мышкой, почти бегом подошел к ним.

— Не открывайте силой!

Эйран медленно убрал руку.

— Почему?

— Зеркало свидетельств питается памятью. Если ломать вход грубой силой, оно заберет первую живую память у ближайшего связанного кровью.

— То есть?

— У вас, милорд. Или у леди Ливии, если ее метка уже отозвалась.

Ферн выругался.

Марина посмотрела на дверь.

— Чем открыть?

Орден раскрыл книгу.

— Ключом признанной супруги или кровью хранителя зеркала.

— У нас есть ключ, — сказала Марина.

Эйран повернулся к ней:

— Нет.

— Опять?

— Вы не знаете, что зеркало потребует взамен.

— А вы знаете?

Орден тихо сказал:

— Зеркало показывает не факты, а свидетельства памяти. Чтобы увидеть чужую правду, нужно отдать свою. Обычно — одно воспоминание.

Марина замолчала.

Вот и цена.

В этом мире все настоящее требовало платы. Кровь, тепло, память, сила. Ничего важного не открывалось просто потому, что ты права.

— Какое воспоминание? — спросила она.

— Зеркало выбирает само.

Мира, стоявшая позади, испуганно шагнула вперед:

— Миледи, не надо.

Эйран сказал жестко:

— Мы найдем другой путь.

— За семь дней?

— Да.

— Вы обещаете?

Он замолчал.

Вот поэтому она и не просила обещаний.

Марина достала серебряный ключ. После испытания на нем были три насечки: измена, ложь, стертые. Сейчас они светились слабо, почти сердито.

— Ливия сказала, что здесь зеркало. Значит, она хотела, чтобы я вошла.

— Ливия мертва, — резко сказал Эйран.

Марина посмотрела на него.

— Не вся, раз вы все еще боитесь того, что она нашла.

Эти слова ударили.

Но он выдержал.

— Я боюсь не правды. Я боюсь, что у вас заберут единственное воспоминание, которое держит вас собой.

Марина не сразу поняла.

Потом поняла.

Он все больше видел: перед ним не та Ливия, которую он знал.

И не знал.

Он не говорил об этом вслух, но уже чувствовал чужое внутри ее взгляда, речи, решений.

Марина медленно сказала:

— Все, что держало прежнюю Ливию, у нее уже забрали. Если зеркало попробует забрать что-то у меня, я хотя бы буду знать цену.

— Это безумие.

— Нет. Безумие — позволить Мариусу и Селесте снова уйти первыми.

Кай вернулся как раз в этот миг. На рукаве у него была кровь, но сам он не выглядел раненым.

— Нижний переход пуст. У окна следы когтей.

Эйран резко обернулся:

— Чьих?

— Не драконьих. Мельче. Как у твари, которая была ночью. И еще нашел это.

Он протянул маленький обрывок ткани.

Голубой.

С платья Селесты.

Марина взяла его двумя пальцами. Ткань была холодной, влажной. По краю темнела кровь.

— Она хочет, чтобы мы думали, будто тварь утащила ее.

Кай посмотрел на дверь за гобеленом.

— Или тварь и правда была здесь.

— И почему-то аккуратно оставила нас у тайной комнаты с зеркалом.

Кай усмехнулся мрачно.

— Признаю, звучит как приглашение.

— Вот именно.

Эйран сказал:

— Тогда войду я.

Марина покачала головой.

— Комната открывается ключом супруги.

— Ключ можно взять.

— Попробуйте.

Она протянула ему серебряный ключ.

Эйран взял.

И тут же поморщился.

Ключ потемнел в его пальцах, стал почти черным, а на стержне выступил иней.

— Он не принимает вас.

— Ключ не любит мужчин? — спросил Кай.

Орден поправил очки, которых у него не было, но жест был очень похож.

— Ключ первой супруги не открывает дорогу тому, кто не является стороной женского свидетельства.

Кай тихо сказал:

— Вы умеете обидеть целый пол одной фразой.

Марина забрала ключ. Он сразу снова стал серебряным.

— Значит, я.

Эйран смотрел на нее так, будто пытался найти еще один довод. Не нашел.

— Я войду с вами.

— Если дверь позволит.

— Позволит, — сказал Орден. — Глава рода может присутствовать при свидетельстве, если признанная супруга не против.

Марина повернулась к Эйрану:

— Вы готовы увидеть неприятное?

— Сегодня я уже много чего увидел.

— Нет. Сегодня вы увидели начало.

Он кивнул.

— Готов.