Я сидела в повозке, глядя на его прямую спину, обтянутую черным шелком. Ветер развевал его серебряные волосы. Он казался мне сейчас стеной, а не демоном или богом. Каменной стеной, за которой можно спрятаться от всех бурь мира.

— Мастер, — решилась я подать голос, когда мы выехали за городские ворота и шум толпы стих.

— Что?

— Вы правда считаете, что я... незаменим?

Он долго молчал, я уже пожалела, что спросила. Наверное, он сказал это просто для красного словца, чтобы унизить Бая.

— В механизме часов есть много шестеренок, — произнес он наконец, глядя на дорогу. — Есть большие, латунные, есть маленькие и стальные. Если вынуть большую — часы встанут. Если вынуть самую маленькую, крошечную шпильку — часы рассыплются.

Он повернул голову и посмотрел на меня через плечо. В его взгляде не было привычного холода. Там была усталая, спокойная серьезность.

— Ты — шпилька, Лин И. Ты держишь то, что другие не видят. Без тебя моя работа потеряет... душу. Сегодня ты спас ширму, а значит, спас и меня от позора. Я не забываю долгов.

Мое сердце пропустило удар.

— А насчет Бая... — добавил он, и голос его потемнел. — Держись от него подальше. Он догадался, что ты непрост и будет копать. Если он узнает твой секрет... какой бы он ни был... он уничтожит тебя.

— Я буду осторожен, Мастер, — сглотнула комок в горле.

— Будь. А теперь спи. Ты выглядишь так, будто сейчас упадешь.

Я прислонилась головой к борту повозки. Усталость навалилась мягким одеялом. Я закрыла глаза под мерный перестук копыт и впервые за долгое время мне было спокойно. Я знала, что этот странный, пугающий человек не даст меня в обиду.

Даже если он узнает, что я — женщина? Эта мысль кольнула страхом, но сон оказался сильнее.

Вечер в усадьбе был тихим. Победа в Дворце принесла свои плоды. Уже к закату к воротам прибыл первый обоз с императорских складов. На этот раз это были не гнилые дрова, а настоящий лесной клад.

Гигантские бревна красного кедра, ровные, как стрелы, доски из драгоценного наньму — «императорского дерева», золотистого, плотного, пахнущего вечностью. Железное дерево для свай.

Хань Шуо ходил между телегами, как ребенок в лавке сладостей. Он гладил стволы, стучал по ним, прислушиваясь к звону и его лицо светилось.

— Вот это — звук! — воскликнул он, хлопая по огромному бревну. — Слышишь, Лин И? Оно поет низкую, бархатную ноту «Гун». Это будет центральная колонна.

Я улыбалась, глядя на него. Таким я его еще не видела. С него слетела маска высокомерия, остался только чистый восторг творца.

— Шэнь! — командовал он. — Готовь навесы! Этот лес нельзя оставлять под дождем ни на минуту. Лин И, неси пилы! Мы начинаем разметку завтра на рассвете!

Мы работали до глубокой ночи, разгружая и сортируя лес. Я валилась с ног, мышцы ныли, бинты натерли кожу до крови, но я была счастлива. Когда все было закончено, Хань Шуо позвал меня на веранду. На маленьком столике стоял чайник и две чашки.

— Сядь, — сказал он.

Я робко присела на край циновки. Пить чай с Мастером? Это было неслыханно. Но он все равно налил мне чаю и аромат жасмина поплыл в воздухе.

— Сегодня начинается настоящая работа, — сказал он, глядя на луну. — Павильон Тысячи Осеней. Это будет не просто строение, а мост.

— Мост куда, Мастер?

— Между землей и небом, — ответил он. — И, возможно, мост домой для меня.

Я посмотрела на него с тревогой.

— Вы хотите уйти? Вернуться на Небеса?

— Это моя цель, Лин И. Я здесь в ссылке. Этот мир тесен для меня. Я задыхаюсь в этой плоти. Когда Павильон будет достроен, Император простит меня, и Небесные Врата откроются.

Внутри меня что-то оборвалось, холодная игла кольнула сердце. Значит, он уйдет. Как только мы закончим, он исчезнет, превратится в звезду, а я останусь здесь одна среди стружки.

— Я... я буду стараться, чтобы вы вернулись домой, Мастер, — сказала я тихо, глядя в чашку. Ложь. Я не хотела, чтобы он уходил.

Хань Шуо посмотрел на меня. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Ты странный, — сказал он. — Другой бы просил взять его с собой, или просил золота на прощание. А ты грустишь. Почему?

— Потому что без Мастера... дерево снова станет просто деревом, — ответила я честно.

Он промолчал, но потом протянул руку и коснулся моей головы. Жест был легким, почти невесомым, как падение листа.

— Иди спать, Лин И. Завтра будет трудный день.

Я ушла в свою каморку, унося на макушке ощущение тепла его ладони и знала одно — я сделаю этот Павильон самым прекрасным зданием в мире. Но каждый забитый гвоздь, каждый выверенный шип будет приближать момент нашего расставания. И от этого любовь к ремеслу впервые приобрела горький привкус полыни.

Тяжелое и душное, как парчовое одеяло, наброшенное на голову лето в столице вступило в свои права. Воздух застыл, даже цикады, обычно оглушающие своим стрекотом в бамбуковой роще, смолкли, словно придавленные невидимой ладонью неба.

Работа над Павильоном Тысячи Осеней перешла из стадии чертежей в стадию «большого дерева». Двор нашей усадьбы превратился в поле битвы, где единственным оружием были топоры и пилы.

Мы готовили доугуны — систему, которая должна была держать крышу без единого гвоздя. Это была ювелирная работа в гигантском масштабе. Каждый шип должен был войти в паз с таким усилием, чтобы даже землетрясение не смогло их разъединить, но при этом дерево должно «дышать».

Я стояла по колено в стружке, держа в руках мерную рейку. Пот заливал глаза, соленая влага щипала кожу под тугой повязкой на груди. Дышать было нечем. Небо над головой налилось свинцовой синевой, тучи скручивались в тугие узлы, напоминая разгневанных драконов.

— Давление падает, — заметил Хань Шуо.

Он стоял рядом, проверяя отвесом вертикаль главной колонны. На нем была лишь нижняя белая рубаха, рукава закатаны до локтей. Волосы он убрал в высокий хвост, чтобы не мешали. Даже в этой духоте, от которой слуги падали в обморок, он оставался сухим и холодным, словно сделанным из нефрита.

— Будет гроза, Мастер, — тихо сказала я, с опаской поглядывая на чернеющий горизонт.

— Пусть будет, — он не оторвался от отвеса. — Дереву полезно умыться перед сборкой. Влага покажет скрытые трещины.

Но я знала, что это будет не просто дождь. Воздух пах металлом и серой — запахом небесного гнева.

В детстве, когда я была совсем маленькой, в старый дуб у нашего дома ударила молния. Я тогда сидела на крыльце. Я помню этот ослепительный белый свет, от которого исчезли все тени, и звук, от которого, казалось, треснул сам мир. Дерево раскололось надвое, и горящая ветвь рухнула в шаге от меня. С тех пор гром вызывал во мне иррациональный, животный ужас. Я знала, что я — всего лишь хрупкая человеческая оболочка, которую Небеса могут раздавить в любой момент.

— Лин И, — голос Мастера вырвал меня из воспоминаний. — Подай мне стамеску с широким лезвием.

Я метнулась к верстаку, но в этот момент небо разорвалось. Первая вспышка была беззвучной, она лишь окрасила двор в мертвенно-бледный цвет, а через мгновение ударил гром.

КРАК-БУМ! Земля дрогнула под ногами. Я выронила стамеску и та звякнула о камень. Ноги мои подкосились, и я инстинктивно присела, закрывая голову руками.

Хань Шуо обернулся и посмотрел на меня с легким недоумением.

— Ты боишься? — спросил он. — Это всего лишь электрический разряд. Столкновение горячего и холодного потоков ци.

— Простите, Мастер... — прошептала я, пытаясь встать, но колени дрожали предательской дробью.

— Убирай инструменты! — крикнул дядюшка Шэнь, выбегая на крыльцо. — Началось!

Небеса разверзлись. Дождь хлынул сплошной стеной воды, мгновенно превращая двор в озеро. Ветер ударил в ворота, пытаясь сорвать их с петель.

— В дом! — скомандовал Хань Шуо. — Накрывайте заготовки брезентом и в дом! Живо!