Я наконец прорываюсь сквозь оцепенение, бросаюсь к Дане, обхватываю его за талию, прижимаюсь всем телом.
— Хватит, Даня… Хватит, пожалуйста… — мой голос дрожит, слёзы снова застилают глаза. — Он не стоит этого. Ты не должен…
Он медленно поворачивает ко мне голову. В его взгляде буря, ярость, боль, отчаяние. Но когда он видит моё лицо, его плечи опускаются…
Он обхватывает мои щёки ладонями. Его пальцы дрожат, на костяшках кровь.
— Больше никто не посмеет тебя тронуть, — шепчет он, и в его голосе столько твёрдости, что у меня перехватывает дыхание. — Никогда. Не убегай от меня больше…
— Если вы что-то сделаете, имейте в виду, что мы сейчас снимем с девочки побои тоже. Так что если вы пойдёте писать что-то на моего сына, то и мы напишем, понятно?!
Её слова звучат как холодный расчёт, как финальный гвоздь в крышку гроба их иллюзий. Я стою, оглушённая, раздавленная, не в силах пошевелиться. Понимаю, что эти люди готовы меня защищать… Готовы любой ценой.
И мама Милана такая умная. Такая волевая женщина… Вот как она борется за своих детей. Вот как она их защищает…
А я такая дура… Такая идиотка, что поверила матери. Что так себя повела с единственными близкими мне людьми…
Потом всё вдруг замирает. Даня отстраняется, отчим лежит на полу, мама что-то кричит, но я уже не слышу. Всё сливается в один сплошной монотонный гул…
И только Даня... Только он остаётся чётким, ярким пятном в этом хаосе. Он подходит ко мне снова, его руки дрожат, но в глазах такая нежность, такое отчаяние, что у меня снова подкашиваются ноги.
Я бросаюсь в его объятия, прячу лицо в его подмышке, и наконец-то разрешаю себе плакать. Плакать по-настоящему, без сдерживаемых всхлипов, без попыток казаться сильной.
— Прости меня… — шепчу я, сжимая его куртку в кулаках. — Прости, что тебе пришлось это увидеть. Прости, что я такая слабая…
Он обнимает меня крепче, гладит по волосам, и я чувствую, как его сердце бьётся в унисон с моим.
— Ты не слабая, — его голос тихий, но твёрдый. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. И я никогда тебя не оставлю, Ви... Никогда.
И в этот момент, в его объятиях, я впервые за долгое время чувствую, что дышу полной грудью… Словно что-то внутри меня как по щелчку пальца изменилось… И на смену сомнениям пришло осознание, что у меня есть сила, о которой я с детства мечтала…
Глава 39
Даниил Яровой
Я сижу за рулём, крепко сжимаю пальцами обод. В салоне стоит напряжённая почти болезненная тишина. Слева от меня Ви, вся сжалась, укуталась в мою толстовку, будто пытается стать незаметной. Сзади мама, обнимает Ви за плечи, тихо что-то шепчет, прижавшись к спинке щекой…
Дорога кажется бесконечной. Взгляд то и дело скользит к зеркалу — к сбитым костяшкам на руках. Боль приглушённая, будто где-то далеко. Главное, что она здесь. Жива. Цела…
— Почти приехали, — говорю, не оборачиваясь. Голос звучит глухо, непривычно.
Ви вздрагивает, кивает. Её пальцы нервно теребят край толстовки. Знаю, что она думает об отчиме. О том, что будет дальше. Я тоже думаю. Но сейчас только одно: зафиксировать побои. Получить бумаги. Чтобы у него не было шансов перевернуть всё наоборот.
Мама тихо произносит:
— Всё будет хорошо. Мы разберёмся…
Её голос мягкий, но твёрдый. Она всегда так, без паники, без криков. Просто берёт и делает. Во многом благодаря отцу…
Подъезжаю к медпункту. Выхожу, открываю дверь для Ви. Она медленно выбирается, взгляд направлен в пол. Мама идёт следом, не отпускает её плечо.
В коридоре держится резкий запах антисептиков. Свет приглушен. Я направляюсь прямиком в регистратуру.
Объясняю ситуацию коротко, без эмоций. Женщина за стеклом кивает, вызывает врача. Сейчас не до разборок… Я не хочу лишних криков и истерик…
Ждём тихо... Ви сидит, уставившись в стену. Я рядом, ладонь на её спине вырисовывает лёгкие круги, как будто это может хоть немного успокоить… Мама молча достаёт телефон, что-то печатает. Наверное, отцу…
— Маааам…
— Гордей написал, что задерживается… А я что всё хорошо. Не буду его волновать…
И правильно… Маме виднее… У него и так по работе куча ответственности. Ещё мной тут заниматься. Хватило Егора с Васей…
Врач вызывает Ви. Она встаёт, оглядывается на меня с тревогой в глазах. Я киваю:
— Подожду здесь… Не бойся…
Они уходят. Мама садится рядом, берёт мою руку, разглядывает сбитые кулаки.
— Болит?
— Нет.
Она вздыхает, проводит ладонью по моим волосам.
— Ты молодец. Но так больше нельзя…
Знаю. Но если бы пришлось — сделал бы снова. Знаю, что мама всегда на моей стороне. На то она и наша мама… Всегда выслушает, даст возможность высказаться, направит… За это я не просто люблю их как родителей, я их безгранично уважаю, что бывает далеко не всегда в нашем возрасте…
Наконец Ви выходит к нам. Бледная, но спокойная. В руках куча бумажек.
Врач кивает: «Всё зафиксировано».
Обратно мы едем молча… Только шум колёс и редкое шуршание радио.
Дома мама сразу ставит чайник. Ви садится за стол, смотрит в одну точку, будто до сих пор в прострации. Я стою в дверях, не знаю, что сказать.
— Поешьте, — мама ставит на стол печенье, чашки. — Чай поможет… Успокоит…
Ви кивает, берёт чашку, но не пьёт. Пальцы дрожат.
— Я… мне нужно позвонить, — вдруг говорит она. — Василисе… Извиниться.
Я хмурюсь.
— За что?
— Я ведь заблокировала её… Я не должна была… Это было тупо…
— Потом позвонишь… Успокойся сначала… Тебе переодеться надо… Вся в крови…
— Милана Андреевна, извините меня…
— Малыш… Не плачь… Всё будет хорошо. Не извиняйся больше. Всё в прошлом, ладно? Никто на тебя не злится здесь… Никто не осуждает…
Она кивает и уходит в ванную комнату, закрывает дверь. Включает воду… Думаю, что плачет…
А в это время мама подходит, кладёт руку на плечо.
— Она сильная. Выкарабкается…
Хочу верить. Очень хочу… Ведь мне так важно, чтобы у нас всё было в порядке… Наконец она поняла, что я не хотел ей зла… Я хотел только помочь. Быть рядом…
Когда Ви возвращается, глаза красные, но лицо намного спокойнее.
— Всё в порядке? — спрашиваю её мягко.
Она кивает и смотрит на мои костяшки…
— Пойдём, — тянет меня за руку. — Нужно обработать…
Идём с ней в мою комнату — сюда, где всё привычно, где стены будто защищают от внешнего хаоса. Она садится на край кровати, я достаю перекись, вату. Руки дрожат — не от боли, от напряжения, от мысли, что ещё чуть-чуть, и всё могло закончиться не так…
Она берёт ватный диск, осторожно смачивает его. Её пальцы холодные, но движения уверенные. Она прикладывает вату к сбитым костяшкам, и я едва сдерживаю вздох. Щиплет, конечно, но это пустяк. Главное — её взгляд, такой сосредоточенный, будто от этого прикосновения зависит всё.
— Сильно болит? — шепчет она, не поднимая глаз.
— Нет, — отвечаю, хотя ладонь горит. — Ничего не болит, когда ты рядом.
Она наконец смотрит на меня. В её глазах виднеется смесь вины, благодарности и чего-то ещё, невысказанного. Я протягиваю руку, провожу пальцами по её щеке. Кожа тёплая, но под ней дрожь, которую она пытается скрыть.
— Ви, — мой голос звучит тише, чем я хотел. — Я так боялся…
Она прерывает меня, прижимая палец к моим губам.
— Не надо. Всё позади…
Но я не могу замолчать. Слова рвутся наружу, как будто если не скажу сейчас — никогда не смогу.
— Я думал, что опоздал. Что ты навсегда ушла... И эта мысль, она сжигала меня изнутри.
Её глаза наполняются слезами, но она не плачет. Только крепче сжимает мою руку, будто хочет доказать: «Я здесь. Я с тобой»…
Она наклоняется, чтобы продолжить обрабатывать раны, но я останавливаю её. Беру за подбородок, заставляю посмотреть на меня.
— Посмотри на меня, — прошу. — Просто посмотри…
Она поднимает взгляд. В нём вся её боль, весь страх, который она прятала. И я тону в этом взгляде, как в океане, из которого нет возможности выплыть…
