Я знала, что когда все закончится и Уэбер отправится в федеральную тюрьму, все станет иначе. Неминуемая волна негодования, связанного с моим появлением рядом с Коулом, неминуемо поднимется, но так же быстро схлынет, когда станет известно о том, что у наших безумных отношений есть вполне определенный статус.

Считать себя чьей-то, тем более, его, — невестой, было странно, дико, нереально.

Мне слишком сильно не нравилось это слово. Не нравилась сама эта шальная идея — перечеркнуть всю свою жизнь, свое прошлое ради того, чтобы этот самоуверенный тип надел обручальное кольцо мне на палец.

Имея в своем распоряжении достаточно времени для этого, я ни разу не взглянула на свадебные платья и прочую дурацкую атрибутику.

Все это было слишком далеко от меня, слишком… Просто слишком.

И все же я не забывала, что выбрать мне придется.

Если из «легавой крысы», прыгнувшей в его постель я превращусь в жену, даже в его мире никто не посмеет упрекнуть Дина в участии в деле Уэбера. Право защищать свою женщину и избавляться от ее врагов для таких, как он все еще было свято, а то, что он не пролил крови, когда мог избежать этого, только сыграет ему в плюс.

Такая логика помогала мне примириться с собой и с переменами в собственной жизни.

И все же именно в тот день, когда он так и не написал, было особенно тоскливо.

Дэвид расположился в гостиной с книгой, а я легла раньше, надеясь, что просто отключусь.

Голосовое сообщение от Дина пришло, когда я уже начала впадать в полудрему, — как если бы он случайно подгадал.

Услышав, что именно он сказал, я сначала мысленно поблагодарила себя за то, что воспроизведение стояло на минимальной громкости, и только потом поняла, что у меня мгновенно вспыхнули щеки.

Нарочно усиливая накал, он так и не позвонил в ту ночь.

Не потребовал от меня ответного фото или видео, как это обычно бывало в дешевых романах или фильмах.

Он просто отправлял мне одно голосовое за другим, спокойным и низким, чуть насмешливым голосом рассказывал, что именно я должна сделать, и я делала.

Бездумно, без оглядки. Кусая губы, чтобы с них случайно не сорвался стон.

Это было глупо и почти унизительно, — ласкать себя самой в пустой темной спальне, когда за стеной находится чужой мне мужчина. Коллега, хоть и почти бывший.

Я очень быстро забыла об этом, потому что Дин отдавал приказы, ни на секунду не усомнившись в том, что я их выполню.

Он знал, что все будет в точном соответствии с его фантазией, хотя сам этого и не видел.

И от этого стало парадоксально проще.

Он не смотрел, не комментировал напрямую, и можно было просто зажмуриться. Представить его рядом и перестать стесняться самой себя.

Мне никогда не пришло бы в голову заняться подобным, — как минимум, потому что я слишком давно вышла из подросткового возраста.

И собственные пальцы не могли даже отдалённо заменить его член.

Но всё же он этого захотел, и я подчинилась, и это оказалось… восхитительно. Горячо, ослепительно, мучительно стыдно и ярко. Так, как было возможно только для нас двоих.

Безапелляционная уверенность Коула в том, что он получит от меня всё, что только сможет пожелать, одновременно смущала и злила, разжигала в крови такой огонь, что дышать становилось нечем.

Слушая его голос, льющийся из динамика лежащего на груди телефона, вынужденная поминутно переключаться между собой и очередным сообщением, я его почти ненавидела.

Я даже сказала ему об этом отрывисто и сбито, записав ответное послание.

Оно осталось не прослушанным, а в ответ Коул сообщил, что не припомнит, чтобы разрешал мне отвечать.

Оргазм оказался оглушительным.

Восстанавливая дыхание после него, я почти пропустила последнее сообщение с пожеланием мне доброй ночи.

Отвечать на него сил уже просто не было, но именно оно, — или всё ещё отчаянное и сладкое сердцебиение, — как будто что-то во мне сломало.

Именно тогда, в тот вечер, это оказалось так просто — признать, что я до одури хотела Дина Коула.

И точно так же, — до одури и звона в ушах, — по нему скучала.

День, когда Джону Уэберу вынесли приговор, оказался ветреным и солнечным.

Ни в суде, ни по пути туда я не видела ни Дина, ни Пита, но аккурат перед началом заседания именно Холл коротким сообщением оповестил меня о том, что мне идёт деловой костюм.

Я редко одевалась подобным образом, строгие брюки и пиджак, мягко говоря, не всегда подходили для моей повседневной работы, но сегодня мне хотелось, чтобы всё было красиво.

Уэбер на скамье подсудимых держался спокойно. Он выглядел как человек, уверенный в том, что если его не оправдают, то произойдёт это лишь потому, что система сама по себе порочна, и его крупно подставили.

Некоторое впечатление это, стоит признать, производило, но, к счастью, не на судью.

Приговор был однозначен: пожизненное.

Право обжаловать его за стариной Джоном, безусловно, оставалось, но что-то мне подсказывало, что делать этого он не станет.

Выйдя на улицу и остановившись на ступеньках, я, наконец, вдохнула полной грудью. Было ли это здоровой жаждой справедливости или банальной местью, оно принесло мне покой и облегчение. Я чувствовала себя так, словно не просто выполнила долг, а сделала самое важное, самое правильное и самое хорошее в своей жизни дело.

Суд над Гурвеном должен был состояться через неделю, и моё присутствие, как свидетеля, было так же обязательно, но, в отличие от сегодняшнего, этот день не вызывал во мне ни предвкушения, ни радости. Мне не хотелось ни тихо торжествовать, сидя так, чтобы он меня видел, ни посмотреть ему в глаза с немым вопросом, ни услышать собственными ушами, что сядет он надолго. Раджа мне хотелось просто забыть, вычеркнуть из жизни, сделать вид, что его не было вообще, потому что к нему я совсем ничего не чувствовала. Ни злости, ни обиды. Даже брезгливости не было.

Когда заседание закончилось, поступившее от Митчела предложение оказалось ожидаемым — бар. Нам было что отметить, а лично для меня это было и последней возможностью сделать это так, как обычно делают копы. Но я отказалась. Эти посиделки неминуемо должны были перерасти в конфликт — среди пары десятков полицейских, собравшихся в одном помещении, непременно нашелся бы кто-то, чья совесть не дала бы ему спать спокойно, если он не выскажет мне всё, что думает обо мне и моём стукачестве. Портить праздник Митчелу и остальным мне не хотелось.

Хотелось домой, но к Дину было пока нельзя.

За проведенные в одиночестве недели я почти отвыкла удивляться зуду в кончиках собственных пальцев и глубокому, почти нестерпимому желанию обнять Коула.

Без него у меня ничего бы не вышла, но благодарность, которую я попробовала выразить хотя бы в сообщении, оказалась ему не нужна.

На протяжении двух прошедших месяцев подготовка к открытию обещанного им фонда шла полным ходом. Все необходимые документы и разрешения его юристы получали исключительно законным путём, и наблюдать за этим было… приятно и удивительно.

И все же нам нужно было подождать еще пару недель.

Пока мой бывший уже капитан выслушает приговор.

Пока не будет точно оговорена дата бракосочетания.

Пока Пит Холл не навестит Джона Уэбера в тюрьме.

Никто не говорил, и тем более, не писал об этом напрямую, но мне несложно было предположить, как именно будет звучать их предложение: Уэбер отказывается от обжалования приговора и сидит спокойно. Во-первых, потому, что за любые взятки оспорить имеющиеся в его деле доказательства невозможно. Во-вторых, потому, что в случае если он будет вести себя правильно, вся легальная часть бизнеса останется его семье.

Законы мира, к которому я становилась всё ближе, были суровы и однозначны: всё, что ещё недавно принадлежало Джону Уэбер, разделят между собой те, кто остался на воле. Криминальной войны на почве этого дележа опасаться не приходилось, — кто-то, конечно же, отхватит небольшие куски, но основная часть достанется Коулу. В соответствии с правилами хорошего тона, он, разумеется, поделится, позволит группировкам помельче отщипнуть кое-какие куски, но, по праву главного конкурента и победителя, хозяином должен был стать именно он.