Странное состояние переживал сейчас этот человек. Пустынным, беспредметным и тоскливым раздумьем одиночества, пожалуй, лучше всего определить такие минуты.

— Дмитрий Павлович! — прозвучал вдруг девический голос. — Так вы еще не уехали? Вот чудесно!..

Это был голос Нины Тайминской.

Радость захватила его врасплох.

Вся его воля, вся его гордость, его боязнь показаться смешным, его суровая сдержанность, ставшая для него привычкой, — все было смыто, захлестнуто волной ее голоса.

Так было с ним однажды в юности. Он купался в большой реке в самое половодье. И вот, чтобы показать, какой он сильный и умелый пловец, он прыгнул, как с вышки, с высокого моста прямо в бушующую водоверть настежь раскрытых вешняков, через которые сверкающей, тяжелой гладью валила вода, клубясь и бушуя дальше, у подножия водосброса. Оглушенного, его вынесло на отмель. У него навсегда остался в памяти тот миг, когда его подхватило, неодолимо повлекло и когда проворные и сильные его движения, приемы опытного пловца оказались среди бушующих бурунов столь же напрасны, как если бы он вздумал грести соломинкой...

Девушка подошла к его столику. Протянула руку.

Орлов поклонился ему молча.

И так же молча, потому что боялся, что голос выдаст его волнение, Дмитрий Павлович придвинул к ней стул и движением руки пригласил садиться.

Заговорила Нина:

— Как хорошо, что мы вас нашли: опять поплывем вместе!

Было около восьми вечера, когда они вышли на обрыв Воложки. Стоял ясный, теплый вечер. Трещали отходившие одна за другой моторки. По всему осыпистому берегу и на плотах шумели купальщики. Мальчишки, кидаясь в воду, с криками старались догнать волну от моторок.

Лебедеву пришло в голову позвать лодочника Степу. Приставя рупором ладонь, он громко окликнул его. И, сверх ожидания, тот сейчас же отозвался. Подойдя поближе к обрыву, лодочник узнал ученого.

— На правый? — спросил он.

— Да.

— Спускайтесь. Сейчас буду заводить!..

И, прихрамывая, инвалид заспешил к моторке.

Нина пошутила:

— А вас тут уже знают, Дмитрий Павлович!

— И не говорите! Мировая слава!..

Его пропустили первым. Он подал руку Тайминской. А другой рукой она слегка оперлась о плечо Орлова. Нина ждала, что Василий вскочит в лодку следом за ней. Она повернулась к нему лицом.

Но Орлов вдруг уперся в берег и сильно толкнул лодку на воду.

— Прыгай же! — крикнула она ему и протянула руку.

— Третий лишний! — мрачно ответил он, отвернулся и стал большими шагами взбираться на осыпающийся откос.

Нина хотела скрыть свое смущение от Лебедева. Ей и жалко стало Орлова и досадно на него. Ах, зачем он опять повернул на ссору! Она не хотела его обижать. Ну, чего он взъелся на Дмитрия Павловича? С ним так хорошо! И поговорить и помолчать... Ей стыдно стало, что Орлов не постеснялся обидеть ее в присутствии Лебедева.

— Карахтерный малой!.. — промолвил лодочник Степа.

Затем, обращаясь к Лебедеву, он спросил, каким ходом плыть. Тот посмотрел на Нину.

— Мне все равно, — сказала она.

— Тогда, пожалуйста, Степа, самым тихим, — попросил академик. Его влекло полюбоваться ночной Волгой, и он хотел, чтобы звук мотора не заставлял кричать во время беседы. Лебедев видел, что девушка смущена резкой выходкой Орлова. Он чувствовал себя без вины виноватым и собирался дружеской беседой рассеять ее уныние.

А оказалось, этого и не нужно было совсем.

Нина сама обернулась к нему и заговорила. Лицо у нее было ласковое и приветливое.

— Дмитрий Павлович! — сказала она. — Что же вы так далеко сели? Разговаривать трудно. Ведь нам же целый час плыть!

— Я думал, вы расстроены.

Она только повела плечом и молча подвинулась на кормовой скамейке, чтобы дать ему место рядом с собой.

Он пересел.

Быстро темнело. На огромной горе против Староскольска, на высокой буровой вышке, вспыхнул яркий, как звезда, огонь.

Тихо постукивал мотор. Парны́м веяло от воды. У острова теснился белой грядой туман. Стали видны звезды.

Позади ожерельем ярких огней означился Староскольск.

— Вам не холодно, Нина? — спросил Дмитрий Павлович.

— Нет, — отозвалась тихим голосом Нина. — А вода какая теплая! — Она коснулась рукой журчащей вдоль борта воды. — Вы умеете плавать?

— Умею.

— Знаете, Дмитрий Павлович, я страшно полюбила вас слушать!..

— Я предпочел бы, чтобы последнего слова не было!.. — сказал он, но тотчас же испугался своей смелости и легким смехом дал понять ей, что это шутка.

— Мне кажется, что вы все, все знаете.

— Ну что вы, Ниночка!..

И все ж таки — странное дело! — от этой ее уверенности в его знаниях у него так отрадно стало на сердце, что он даже внутренне насторожился. «Что ж это со мной, в самом деле? Этого еще не хватало!» — почти прикрикнул он на самого себя.

Проплывали уже Крольчатник — так назывался почему-то пионерский лагерь у самой подошвы гор, над рекою. Огненными колоннами, уходящими в глубь черной воды, отражались его яркие огни. Уж легким сиянием над темно-косматыми громадами гор означился впереди Нефтяной овраг — значит, за тою вон сопкой и Лощиногорск.

И вдруг Лебедеву стало до боли жалко, что их плавание вот-вот окончится и что, может быть, никогда уже больше ему и не увидеться наедине с этой чудесной девушкой, не чувствовать ее так близко возле себя...

«А может быть, мотор мог бы делать еще меньше оборотов?» — подумалось ему. Но ему было неловко заговорить об этом с лодочником.

Мысль его словно передалась Тайминской.

— Хорошо бы плыть помедленнее, — сказала она, обращаясь к Степану.

Тот замедлил еще немного ход своей моторки, однако проворчал:

— Уж и так одним течением несет, куда еще сбавлять? Этак мы и к рассвету не доберемся!..

Над черным бором горы выкатилась и начала свое шествие огромная багровая луна.

Все трое смотрели на нее.

— Знаете, — сказал академик, — луну смотреть надо только здесь, на Волге. Она страшна над горами. Нигде не видал ее такою!

А впереди огненными гроздьями уже сверкали и переливались огни Лощиногорска. Заревом в небе означился котлован. Волга билась во тьме о берег тяжелой волной.

Лебедев провожал Нину до городка ИТР, в самом дальнем отроге лощины. Девушка сперва решительно воспротивилась:

— Ну что еще за нежности! Вы так устали! Но его уже предупредили, что ночью ходить небезопасно: в Лощиногорске в то время было заведено ночью ходить втроем, вчетвером.

— Ведь меня и ночами вызывают на котлован, когда какая-нибудь авария в электропитании, — выставила она довод. Она утаила лишь, что за ней всегда в этих случаях приезжал кто-нибудь из ребят, если не мог приехать Орлов.

Но академик был непреклонен.

— Пошли! — сказал он, беря ее под руку.

Ее удивило, что он идет справа, а не слева.

— А это, чтобы правая рука была свободнее, — объяснил он.

— Зачем?

Он промолчал.

— Неужели вы собираетесь драться? А если нападут двое?

Он рассмеялся.

— С полуторами я справлюсь.

— А!..

— А с половинкой уж потрудитесь управиться вы!

Теперь рассмеялась она:

— Но ведь вас же в Академии наук не учат...

— Драться, вы хотите сказать? Но зато учат в Доме ученых.

— Я ничего не понимаю!

— Ниночка, да проще простого: у нас в Доме ученых есть всевозможные кружки — от филателистов и танцевального до самбо. Это...

— Я знаю: самозащита без оружия...

— Ну вот. Собирание марок я пережил в детстве. И хотя староват, в новое детство еще не впал.

— А танцевальный?..

— Ну, а в этот кружок я сразу же запишусь, если только...

— Что?

— Если вы обещаете осенью приехать в Москву...

Они и не заметили, как дошли до ее дома. И вот попрощались уже. И вновь попрощались.

«Становлюсь смешон! — сердясь на себя, думал академик. — Ей завтра в смену, а я тут держу ее разговорами. Просто стесняется сказать».