— Спасибо, что приехала, — проговорил он.

— Спасибо, что вытащил оттуда, — отозвалась Таня с отвращением, заставив Жослена наконец улыбнуться.

— Неужели в небоскрёбах так плохо? — спросил он, сам принимая у Тани пальто.

— Там везде рододендрон. Под конец мне казалось, что он заползёт в спальню и задушит меня. И не нужно смеяться, это было вполне возможно!

Жослен, продолжая улыбаться, подставил Тане локоть, и она неловко ухватилась за него.

— Хочешь, я покажу тебе дом? Отделка здесь совсем новая, и Мангон явно не поскупился, но пока нет… индивидуальности. Меня. Понимаешь? — он распахнул перед Тане высокие двери с витражным стеклом.

— Конечно. Но гостиная у тебя довольно милая.

— Да. И эти диваны. Они кожаные, насколько я понимаю, и я благодарен Адриану, что он не велел купить те, что обтянуты шёлком. От них рябит в глазах и тошнит. Извини за подробности. Там проход в столовую и дальше через зал к комнатам прислуги. Там же кухня. Кстати, я нанял на этот вечер повара. Не знаю, чем тебя угощать. Росси… Она разбиралась в этом, понимаешь? — Жослен остановился, и оживление на его лице сменилось растерянностью.

— Понимаю, — Таня потерла его плечо. Ткань костюма на ощупь оказалась мягкой и шершавой.

— Она украшала дом. Заказывала еду. Готовила сырную закуску и брусничный соус к ней. Приглашала гостей. В гостинице тогда становилось людно и очень жарко, и я потел в твидовом костюме и ненавидел всех. И улыбался,— Жослен говорил, глядя в одну точку. — От улыбки болели щёки, и к концу вечера я практически ненавидел её.

Он широко распахнул глаза, будто увидел что-то ужасное в рисунке ковра, и лицо его вмиг стало некрасивым. А потом Жослен вцепился в волосы, застонал и опустился на кушетку. И стон его в полупустом доме звучал по-настоящему жутко.

— Я омерзителен, — пробормотал он в ладони. — И никогда себя не прощу.

Таня опустилась перед ним на колени. Попыталась отнять руки, заглянуть в лицо.

— Я понимаю, — в который раз за вечер повторила она. — Я тоже по ней скучаю. И чувствую себя виноватой. Но нам с тобой нужно жить дальше.

— Прости, — Жослен втянул воздух сквозь сжатые зубы. Он поднял голову, и Таня увидела, что глаза его блестят от влаги. — Я пригласил тебя на праздник, а сам устраиваю очередные похороны. Но дело в том, что я забыл, как устраивать праздники. Или никогда не знал. Вашон обычно тащил меня с собой пить, и я бывало скучал по тем временам. А теперь нужно сделать что-то особенное, а я не знаю, как.

— И вовсе не нужно устраивать ничего особенного, — мотнула головой Таня. — В моём мире Новый год — семейный праздник. А ты здесь моя единственная семья. Поэтому я предлагаю надеть удобную одежду, устроиться на тех мангоновских диванах и вкусно поесть. И если уж хочешь сделать мне подарок, достань пару бутылок вина. Кстати, о подарках! — она вскочила на ноги. — Где твои дети? Я хотела их поздравить!

— Дети наверху. С няней. Они уже спят, — Жослен как будто просветлел. — Но если ты заедешь с утра, то сможешь с ними увидеться. С Влади. Табита даже меня не узнаёт, так что с ней пока не очень интересно.

— А знаешь, в моём мире принято устраивать ночёвки. Мы их называем пижамными вечеринками. Правда, это развлечение для совсем молодых девочек, но может быть, у тебя найдётся для меня комната?

Дворецкий разжёг в гостиной камин, и сразу стало уютнее. Электрический свет погас, и в углах свернулись глубокие тени, а вокруг диванов было светло и очень уютно. На каминной полке стоял семейный портрет Сен-Жанов, и Росси смотрела с него гордо и счастливо. Вокруг горели свечи, неизменный атрибут Нового круга, символ огня Великой Матери, но Таня не могла отделаться от мысли, что это всё не очень безопасно.

Жослен хотел дать ей одно из домашних платьев Росси, но Таня выпросила себе мужскую пижаму и халат, а потому чувствовала себя очень по-домашнему.

— И представь себе, когда Адриан попросил Раду о помощи, она засомневалась! — Таня сидела на диване, поджав ноги, и сжимала в руках бокал вина. — Это было невероятно. Ей потребовалось время, чтобы решить, а не предает ли она Мариссу, потакая нам с Адрианом. И как это назвать?

— Человеческими чувствами? — пожал плечами Жослен. Он расставлял на столе тарелки в ожидании ужина. — Иногда женщины, которые безответно влюблены, доходят до такой крайности, что распространяют эту любовь на всю семью мужчины. А жену его считают едва ли не святой. Начинают ревностно защищать её, а то и служить, как твоя Раду.

— Но почему? Марисса же… — Таня запнулась. — Скажем так, получает всё, что никогда не получит Раду.

— Да, но Раду отчасти ставит себя на место Мариссы, ассоциирует себя с ней. А с другой стороны, она понимает, что никогда не будет с Мангоном. А потому разрешила Мариссе быть его женой и считает этот брак священным.

— Разрешила? Ей?

— Только у себя в голове, конечно. Но этого достаточно, чтобы стать верной слугой тэссии Мангон, — Жослен отошёл чуть назад, осмотрел стол, проверяя, всё ли ровно стоит.

— Когда это ты стал знатоком человеческих душ? — прищурилась Таня.

— Я им и не стал. Это слова Росси. Знаешь, в последнее время она мне напоминала Жамардин. Как будто старая перечница вселилась в неё. Я бы не удивился, если бы однажды увидел, как Росси достаёт вышитый кисет и трубку. А сейчас я думаю, что Жамардин — это не столько человек, сколько образ. Роль в жизни. И эту роль кто-то должен играть. На место Жамардин пришла моя Росси, а за ней придёт кто-то другой. Это неизбежно.

— Например, ты?

— Нет-нет, у меня другая роль. Грустная кукла, вечно стенающий художник, плачущий над своими полотнами.

— Пьеро, — вдруг вспомнилось Тане, и она оживилась, заговорила громче. — В моём мире есть такая комедия, дель арте, и в ней есть герой Пьеро, неудачливый любовник, грустный поэт.

— Неудачливый любовник — это лишнее, — ухмыльнулся Жослен, наливая себе вина. В свете камина на лице его залегали глубокие тени, делая его еще более худым, изможденным. И красивым. — Но ты как будто уловила суть. И самое смешное, что эта роль мне очень идёт. Обо мне стали говорить. Всё началось с фресок в храме. Некоторые чиновники, которые молились Единому, пригласили меня рисовать их портреты. Меня стали звать на приёмы. Я думал, что моя трагедия перечеркнёт все успехи, но она только усугубила интерес ко мне. Безутешный вдовец, печальный художник. Артист! — он воздел руки, едва не пролив на себя вино, и коротко и горько рассмеялся. — Смешно. Но здесь лежит мой успех, и я продолжу играть свою роль.

Таня дотянула до закусок и ухватила хлеб с икрой. Их приготовил повар по личной просьбе Тани, а рядом стоял странный салат с картофелем, морковью, яйцом и мясом, заправленный майонезным соусом. Жослен к нему не притрагивался, а Таня с удовольствием съела целую тарелку.

— А я? Я тоже играю какую-то роль?

— Пытаешься. Но у тебя не получается, — пожал плечами Жослен. — Ты ищешь свою маску и свой сценарий, но попадается все время что-то не то. Ты делаешь всё что угодно, кроме того, что по-настоящему важно.

Слова воткнулись в сердце, как иголки. Вино делало боль тупой и почти приятной. Захотелось плакать, но Таня только сердито шмыгнула носом.

— Тоже Росси?

— Ага, — легкомысленно отозвался Жослен. — Я на такие выводы не способен.

— И что, может быть, она сказала, в чём именно состоит моё предназначение?

Жослен опустился рядом с ней на диван, заглянул в глаза.

— Не будешь сердиться?

— Не знаю, — честно ответила Таня, глядя на него. — Но мне правда важно знать, что она думала.

Жослен улыбнулся, качнул бокал, наблюдая, как красная жидкость облизывает стенки.

— Ну хорошо. Росси рассказала, как однажды, когда мы ещё жили в Сером Кардинале, она проснулась посреди ночи. Услышала голоса и испугалась. Она подумала, что кто-то напал на тебя. Поэтому Росси открыла смежную дверь, и увидела тебя. Не одну.

— Ох, Матерь, — прошипела Таня, закрывая рукой лицо. Память услужливо подбросила воспоминания о той ночи, и прохладное прикосновение шёлкового платья к коже, и смущение, и танец с Тенью. И ощущение его кожи под пальцами.