Она обхватила себя за живот, согнувшись пополам. Дышала неровно, хрипло, закрыв глаза. Щеки все еще горели, но на лбу выступили капли пота.

— Татана, посмотри на меня, — потребовал Мангон. — Не проваливайся в панику, смотри мне в глаза.

Она подняла тоскливый взгляд, разлепила враз пересохшие губы.

— Я… справляюсь. Нормально. Извини, я сейчас, — и снова согнулась, будто страдала от боли в животе.

— Нет-нет, смотри на меня. Тебе надо сосредоточиться на чём-то другом, — Адриан взял её руку, положил себе на грудь, горячую под грубой рубахой, которую ему выдал Вук. Волосы загородили её лицо, а плечи вздымались и опускались все чаще, будто она задыхалась. Напряженные пальца смяли кофту в Адриана на груди, а потом вдруг поднялись выше к свободному вырезу и шее. Татана нашла шершавые чешуйки и, не поднимая головы, принялась их трогать, царапать подушечки пальцев, и Адриан не мешал ей, только поддерживал за локоть, внимательно наблюдая, чтобы ей не стало хуже. Наконец движения пальцев стали менее нервными, дыхание выровнялось, и наконец Татана подняла голову. Она была бледной и лохматой, но на губах появилась болезненная улыбка.

— Извини.

— Перестань, все в порядке. Как ты?

Татана ничего не ответила, только подцепила бокал вина и допила его залпом. Адриан не был уверен, что ей сейчас это полезно, но спорить не стал.

— Твои чешуйки такие горячие.

Адриан резко выдохнул. “Ты можешь надевать рубаху, когда ты со мной? — слова Мариссы легко всплыли в памяти. Она только в спальне обращалась к нему на “ты”. — Эта чешуя… Мне не по себе от неё”. Адриан сразу понял, что это “не по себе” должно было означать крайнее отвращение. Он вдруг обнаружил, что вызывает отторжение своей изуродованной культёй и чешуёй, крупной, чёрной, растущей прямо из кожи на шее и плечах. Было непросто в восемьдесят семь лет узнать, что женщина считает часть тебя омерзительной, но он был уверен, что пережил эту боль. И вот когда Татана сказала про чешую, она возникла с новой силой, и стыд за свою инаковость скрутил ему кишки.

Адриан взял руку Татаны и потянул её вниз, убирая подальше от черных наростов.

— Да, знаю, они отвратительны, — он постарался, чтобы слова прозвучали сухо.

— Глупость! — Татана нахмурилась и придвинулась ближе. Краска постепенно возвращалась на её щеки и губы. — Я помню, когда в первый раз увидела твою чешую. Ты тогда саламандру подхватил, помнишь? — она улыбнулась. — Они меня заворожили. Я помню, что чешуйки у тебя появляются на лопатках и поднимаются вверх. И прячутся в волосах, — её рука, которую Адриан не мог убрать, скользнула по шее назад, туда, где начиналась коса. Пальцы запутались в волосах, выискивая пластинки. — Я так увлеклась, рассматривая их, и только потом заметила, что тебе неприятно.

Адриан усмехнулся.

— Мне не было неприятно.

— Вот как? — Татана выглядела озадаченной. — Но я помню, как ты вцепился в стул. Ох, тебе было больно?

Губы сами собой расплылись в улыбке. Он помнил тот жар, который прокатился по телу от прикосновений странной пленницы, которая вдруг стала занимать все его мысли. Жар этот родился у основания тела и потек вниз, а потом свернулся внизу живота. Не мог же он позволить юной девчонке увидеть это.

— Нет, — протянул Адриан. — Мне не было больно.

— Тогда почему?

Ну вот опять.

— Не смотри на меня так. Я не буду продолжать эту тему.

— Но почему? Я хочу знать. Если ты мне не скажешь, мне придётся додумывать самой и я придумаю самые страшные варианты.

Адриан долго посмотрел ей в глаза. Ей было любопытно, и она как будто правда не понимала. Слишком наивна? Навряд ли, у него не было иллюзий по поводу их отношений с Денри, так что невинной Татана точно не была. Тогда, возможно, она даже не допускает мысли, что нравилась ему? Да не может такого быть!

— А ты не думала, что мне могло нравиться?

Татана вскинула удивленный взгляд.

— Ты смеешься. Ты постоянно кричал на меня, наказывал, запирал в комнате и всячески показывал, что я тебе противна.

— Что? Ты не была мне противна! Просто постарайся вспомнить, что я был Тенью, который проводил с тобой половину ночей.

— Да, конечно. Но тогда получается, что я вовсе не была омерзительна тебе. И тогда мои прикосновения…

— Были невероятно, — Адриан придвинулся ближе, убрал от её лица влажную прядь, — невыносимо приятны.

Татана распахнула глаза. Не испуганно и не удивленно — восторженно. Когда эта маленькая женщина перестала вести себя, словно кролик в тугих кольцах змея? Она вдохнула и прерывисто выдохнула. Расстояние между ними практически исчезло, и Адриан мог чувствовать травяной запах влажных волос и карамельный — от кожи. Он закрыл глаза. В теле родился странный зуд, жажда. Ему хотелось загородить её ото всего мира, забрать себе, спрятать под рёбра. Пальцы коснулись её ключицы, шеи, потом нежной кожи выше, там, где начинались тонкие волоски. Большим пальцем он провёл вдоль её челюсти, чувствуя, как колет подушечки от удовольствия, и закрыл глаза. Наслаждение растекалось от груди вниз по животу, и каждую секунду помня о том, что он не имеет права её трогать, Адриан мысленно умолял себя дать себе же еще одно мгновение. Мгновение близости, после которого он будет готов вновь строить из себя холодного и расчетливого дракона. Просто не сейчас.

Татана дрожала. Чтобы знать это, ему не нужно было открывать глаза. Адриан чувствовал её дрожь всем телом, слышал, как прерывисто срывается дыхание с губ. Когда её прохладные руки скользнули вверх по его бедрам и нырнули под рубаху, касаясь горячей кожи на боках, а потом на спине, сдерживаться стало невыносимо. Адриан запустил руку в короткие светлые волосы, прижал голову Татаны к груди, согнулся над ней. Сами собой возникли мысли, что в кабинете есть только диван и ковер, пыльный, но мягкий. Если он сойдет с ума настолько, что сомнёт последние границы и сломает всё к Бурунду, что он может предложить ей вместо шелка простыней? Диван? Отлично, подойдёт и диван, только бы быть с ней.

— Прости, — прохрипел Адриан ей в волосы, разрываясь между желанием и долгом. — Я не должен обнимать тебя. Прости.

Татана уронила руки, и он едва не застонал от разочарования, когда перестал чувствовать прохладные прикосновения. Заставил себя отстраниться, оторвать пальцы от её кожи. Запах карамели всё еще дразнил его, всё внутри рвалось и ныло, но Адриан вопреки всему сделал шаг назад.

— Прости, — повторил он. — Это моя вина.

— Не много ли ты на себя берешь?

Адриан удивленно посмотрел на Татану. Что это было в её глазах? Неужели злость?

— Не нужно брать ответственность за мои желания. И поступки. Я сама за себя решу.

— О да, если ты решишь поцеловать меня, ты же не будешь спрашивать, верно? — слова слетели с его губ прежде, чем Адриан успел хорошенько их обдумать. Это был тонкий лёд, на который не стоило ступать. Они оба сделали вид, что инцидента с Тенью не произошло, и это было правильно. Но Татана уже возмущенно хватала воздух ртом.

— Ты не смеешь, — протянула она, показывая на него пальцем, — использовать это против меня.

— Почему же?

— Это не считается! Я была не в себе! Перепугана, возбуждена от погони, в конце концов, я…

— Не хотела? — ехидно подсказал Адриан.

Хотела. Это он сразу понял по тому, какой несчастный вид у неё стал, как она отступила, обмякла. Татана, юная чужеземка, пророчица Великой Матери, женщина жизнерадостного мерзавца Денри, стояла перед ним и смотрела так, будто молила о пощаде.

— Ох, Татана…

Один шаг, и Адриан заключил её в объятия и, немного помедлив, накрыл её губы своими. Татана ответила, смело и нежно, подалась телом вперёд, обвила руками шею. Адриан успел подумать о какой-то глупости: вот бы этот момент никогда не кончился, — а потом наслаждение затопило разум, и тот больше не мог выдать ничего разумного. Им некуда было торопиться, и этот поцелуй отличался от безумства, что произошло в подворотне. Адриан скользнул губами по щеке и ниже, к шее. Он покрывал поцелуями плечо и нежную выемку над ключицей, а перед глазами стояла красная пелена. Адриан не сразу понял, когда тихий стон Татаны превратился в шепот.