— Буду в северном крыле, — коротко бросил он, и охранникам ничего не оставалось, кроме как отметить его визит в журнале.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил один из жандармов, но Мангон лишь раздраженно махнул головой:

— Буду заниматься бумагами. Не мешать.

Там же, в северном крыле, помимо кабинета находились лаборатории жуткого Оззо, а также тайные проходы к некоторым камерам, но жандармы обсудят всё позже, когда дверь за драконом закроется, а пока они стояли, вытянувшись по струнке, и молчали.

Вход в туннели закрывала неприметная металлическая дверь, настолько низкая, что Мангону пришлось сложиться почти вдвое. Нужно было потерпеть совсем немного, и вскоре стены расступались, а потолок резко уходил в высоту. Адрина старался передвигаться тихо, чтобы его шаги не отдавались в пустых коридорах и не пугали людей в камерах. Где-то капала вода, еле слышно доносились голоса откуда-то сверху, из жандармерии. Плавно шагая с пятки на носок Мангон думал, подозревают ли рядовые жандармы, как широко простирается подземная сеть туннелей и коридоров, центром которой было их Управление. Она охватывала почти весь Илибург, кроме, разве что, центра города, куда никто не должен попасть незамеченным.

Справа стали появляться обозначения, указывающие на то, что здесь находятся выходы в камеру. Из-за стены было слышно раскатистый храп: камеру 101 кто-то занимал. Мангон прошёл дальше и остановился метров через десять. Здесь была нарисована змея и посох, что на древнем языке означало сто и четыре. Адриан прислушался, но за стеной стояла абсолютная тишина. Вдавливая нужный камень в кладке, он успел подумать, а будет ли Татана ему рада, а потом дверь с негромким скрежетом отъехала в сторону.

В камере было темно и душно. Адриану показалось, что он услышал шорох, и можно было предположить, что это пленница поворачивается на койке, но если Татана не изменилась, она сейчас не спала, а готовилась огреть визитера по голове.

— Только не бросайся, — попросил он, на всякий случай выставляя руки вперёд. — Это я. Дай минуту, я зажгу свет.

Адриан достал фонарь и повернул рычаг. Тверань потекла в колбу, и та медленно загорелась желтым, прогоняя непроглядную темноту камеры. Татана и правда обнаружилась не на койке, а посреди комнаты. Она подняла сжатые в кулаки руки, расставила ноги, готовая к любым неприятностям. Глаза её блестели в твераневом свете, а лицо в синяках и кровоподтёках казалось особенно измождённым.

— Как ты догадался, что я не сплю? — спросила она, опуская руки.

— Предположил, — усмехнулся Адриан, проходя внутрь, чувствуя себя в тюрьме вполне по-хозяйски. — Ты была бы не ты, если бы не пыталась кого-нибудь побить. Не против, если я пройду?

— Кажется, я не в том положении, чтобы указывать тебе, — она нервно усмехнулась, окидывая взглядом камеру. — Проходи, чувствуй себя как дома. Присаживайся.

Мангон пропустил её ёрничество мимо ушей. Прошёл к койке, опустился на неё. Татана села рядом, подтянув одну ногу к груди. Это было так странно, так непривычно чувствовать её рядом, видеть, как она вот так запросто сидит бок о бок с ним, будто не была мертва несколько лет. Какое волнующее, жуткое ощущение.

— Ты по делу или так, полюбоваться моим положением? — ночь сдирала маски и покровы, и обычно храбрая девушка вдруг предстала уязвимой, болезненно-язвительной, что только подчёркивало её тревожность. Адриан всмотрелся в лицо, которое спустя пять лет стало будто мягче, несмотря на худобу и синяки. Странная нежность залила его грудь, и от неё становилось больно, как от прогулки по мелкому стеклу.

— Пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке. И принёс тебе кое-что.

Адриан поставил на койку простую холщовую сумку на длинном ремне, и Татана с интересом обернулась, словно маленький зверёк, разве что носом не шевелила, принюхиваясь.

— Пара книг про Радию, которые нашлись сходу в моём шкафу. Они могут показаться сложными.

— Спасибо, — девушка цапнула книги и принялась вертеть их. — Это очень мило. Ну, то, что ты запомнил мою просьбу. И исполнил. Вот это всё, — она запнулась.

— Лампу тебе оставлю, так и думал, что света тебе не дали. Держи, это запасные твераневые трубки.

— Теперь все точно будут знать, что я особенный заключенный, — за её усмешкой скрывалась тревога.

— Ничего, скажу, что ты мне доносы пишешь. В трёх экземплярах. А ещё, — он сделал небольшую паузу, прежде чем извлечь шуршащий пакет. — Печенье!

— О Матерь! — проговорила Татана, хватая упаковку. — Я так давно не ела печенья. А здесь кормят отвратительно.

— Ясное дело. Это же тюрьма, — Адриан покровительственно смотрел на неё, невероятно довольный собой. — А от личного меню ты отказалась.

— Да-да, это совершенно лишнее, — согласилась Татана, отправляя в рот печенье. — Не нужно привлекать ко мне внимание. Спасибо уже за чистую воду, думаю, это тоже богатство здесь.

— Правильно думаешь. Но уж морить тебя жаждой я точно не намерен.

— Спасибо.

Одно короткое слово, но прозвучало оно так, будто речь шла вовсе не о воде и даже не о печенье. Татана сидела напротив в грубой тюремной одежде, которая была ей велика на пару размеров, поджав под себя ноги и обнимая упаковку сладостей, и смотрела ему в глаза. Адриан почувствовал, что тоже должен сказать что-то весомое, возможно, мудрое, но мысли вяло толкались в уставшем мозгу, не формируясь хоть во что-то определенное.

— Извини.

Глаза Татаны распахнулись шире, как от испуга.

— Ты что, я же здесь по своей воле.

— Я не о том. Я же так и не извинился за храм Аррон, — рот наполнился горькой слюной, и он остановился, чтобы нервно сглотнуть.

— Ты не должен извиняться, потому что… — Татана тоже запнулась, потерла губы сначала легко, потом сильнее, почти зло. — Извини, не могу сказать. Мои уста закрыты, — она криво, совсем не весело улыбнулась. — Всё хорошо. Правда.

— На твоём месте я бы ненавидел меня, — он отвернулся и посмотрел в темноту. — И постарался отомстить. В идеале — убить.

— Мятежники будут счастливы, если я тебя убью, — нервно усмехнулась она.

— К сожалению, не получится — нечем. Тебе наверняка даже ложки не оставили.

— Я могу перегрызть тебе горло, — Татана, открыв рот в подобии хищного оскала, быстро приблизилась к его шее, потянула за ворот, обнажая кожу. Шею обожгло её дыханием, и Адриан почувствовал, как по позвоночнику прокатилась пробирающая до мурашек волна. А Татана вдруг отпрянула, словно обожглась, отвела взгляд.

— Прости. Я не в себе немного, — она поправила ворот его рубашки, подтянула поверх плащ. Мангон ничего не говорил, позволяя трогать себя, сколько ей захочется, только смотрел на неё, и вероятно от этого взгляда, а может по другой причине, но Татаны едва заметно дрожали пальцы.

— Передумала убивать меня? Жаль, — Адриан заставил себя говорить, ворочать языком и нести какую угодно чушь, лишь бы справиться с внутренним трепетом, на который, как ему казалось, он уже не способен. — Это решило бы массу проблем.

Татана отодвинулась, вновь захрустела печеньем, но Мангон подозревал, что это скорее от крайнего смущения, нежели от голода. Кожа горела по воротом там, где она касалась пальцами. Адриан едва заметно улыбнулся и прикрыл глаза. Так они сидели некоторое время в тишине, пока он не заметил, что засыпает, и не заставил себя встрепенуться.

— Ты не передумала? Не вернешься домой?

И тут же мысленно обругал себя. Может быть, она и вернулась бы домой, только возможности у неё такой не было: дом остался там, за пеленой иных миров, на расстоянии, непостижимом для человека.

— Нет, — с показной беспечностью откликнулась Татана.

— Я бы предпочёл тебя никуда не отпускать, — вырвалось у него, и он тут же пожалел: незачем дарить молоденькой девочке иллюзии. Но слова жгли губы, от близости кололо кожу, и он едва ли мог сопротивляться течению, которое снова и снова влекло его к Татане.

— А я бы предпочла не сидеть в аквариуме, — ответила она. — Да-да, ваши небоскребы похожи на гигантские стеклянные банки. А я там словно золотая рыбка с выпученными глазами. Вы хотите знать, что я никуда не денусь.