— Но тессия Вран говорила так уверенно, будто зимний маскарад — дело решёное, — Марисса выглядела искренне расстроенной. — Его не было пять лет, и все говорят, что это доказательство слабости дракона, — под конец её голос стал тише, но смотрела она прямо и твёрдо.
Злость обожгла грудную клетку, и Адриан вгрызся в кусок нежнейшей перепёлки так, что брызнул клюквенный соус. Впрочем, когда он утёр рот, обычная холодность вернулась к нему.
— Я не буду подвергать опасности людей просто для того, чтобы кому-то что-то доказать. Если считают меня слабым, пусть скажут мне это в глаза, — он отложил салфетку так резко, будто та нанесла ему личное оскорбление. — Что касается зимнего маскарада, я его не одобрял. Пусть герцог Вран предоставит свои планы, и я подумаю.
— Адриан, пожалуйста! — Марисса отложила вилку, но слишком резко, и та стукнулась о край тарелки. — Мне очень нужен выезд. И очень хочется праздника.
— Это опасно, — Адриан вздохнул, приложил большой и указательный палец к глазам, пытаясь справиться с усталостью и непрошенными мыслями. — Пусть Вран запишется на приём или подаст прошение через канцелярию. Я посмотрю, что можно сделать.
За столом воцарилось молчание. Больше не вынужденный поддерживать разговор, Адриан сразу унёсся мыслями далеко от столовой. Он подносил вилку ко рту, запивал ужин водой из высокого стакана, а сам неотрывно смотрел вперёд, на блюдо с нарезанным тонкими полупрозрачными ломтиками мяса, будто на них было написано что-то важное. Он думал о том, что в последнее время много оправдывался, и в основном перед Татаной. И ловил себя на странной потребности быть правильно понятым. Ранее ему было наплевать на мнение абсолютно всех, даже собственной жены, и теперь Адриан почувствовал себя почти уязвимым.
Сначала он думал о том, как удержать Татану в башнях, заманить и запереть, а потом мысли его сместились к планам, как обеспечить её безопасность в убежище мятежников. Нужно назначить ей “знакомых”, которые знали бы её как радийку. Подсказать несколько ярких особенностей нации, например, любовь к морозам и тоскливым песням или громкий смех, это сделает её легенду, шитую яркими нитями, чуть более правдоподобной. Надо обеспечить ей поддержку, разместить пару небольших отрядов в непосредственной близости…
— Адриан! — судя по тону, Марисса окликала его повторно.
— Что? — он отвел взгляд от блестящего розового среза мяса и сосредоточился на лице жены. — Что-то случилось?
— Я вас хотела спросить. Вы крайне задумчивы в последнее время, — она протянула руку так, будто хотела, чтобы Адриан накрыл её своей. Пальцы её были мягкими, более полными, чем обычно, из-за беременности. Марисса практически перестала носить украшения, но в тот вечер выбрала несколько перстней с крупными камнями, из-за чего её рука казалась ещё больше. Адриан позы не поменял.
— Видите ли, — вежливое, отстраненное общение было принято ими по умолчанию с самого знакомства, и только в моменты близости Марисса позволяла нарушить это правило, — в последнее время слишком много поводов для размышлений.
— Адриан, — Марисса заговорила тише, но голос её стал как будто проникновеннее. — Вы же знаете, что жена правителя — это не только мать наследника или статусное приложение. Я верна вам, как никто другой, и готова выслушать. И помочь. Вы прекрасно знаете, что я не глупа и могу увидеть выход там, куда вы даже не смотрите.
Адриан знал, что его жена умна в том отношении, в каком может быть умна женщина, выросшая в высшем свете. Она привыкла к интригам, чувствовала себя в них, как дракон в небе, досконально знала расстановку сил, могла выгодно использовать свои преимущества и недостатки прочих семей. Но ей не хватало ни образования, ни сметливости ума, ни холодного расчета, чтобы говорить о вещах, которые занимали Адриана. Кроме того, Марисса происходила из влиятельной знатной семьи Вольмен, их брак с Мангоном скрепляли прежде всего взаимные договоренности, и он не был столь наивен, чтобы думать, что она сохранит его тайны от родных. Нет, она непременно даст знать отцу или братьям, пусть непрямо и ненавязчиво, о его делах, и те разыграют карты против него в самый неподходящий момент.
— Марисса, я не сомневаюсь в твоем остром уме, поэтому и выбрал тебя в жёны. Но в твоём положении стоит больше думать о себе. И отдыхать. Но никак не рваться в политические бои, — Адриан растянул губы в благожелательной улыбке.
— Гораздо больше волнений мне доставляет неведение и ваше беспокойство, — возразила Марисса.
— Это меньшее зло, поверь мне, — Адриан вытер рот и отложил салфетку, ясно давая понять, что разговор окончен. — Попробуй пудинг. Говорят, он у нового новара получается замечательно.
— А вы?
— У меня ещё есть дела, — он решительно поднялся, и Марисса встала вслед за ним.
— Я тоже закончила. Мне нельзя много есть, это вредно для ребенка.
Адриан не очень разбирался в детях. Все, что было ему известно, что до его матери у Эрона Мангона было две жены, одна погибла во время беременности, другая — во время родов. Драконий младенец буквально убивал мать, как будто сам факт того, что его вынашивает не драконица, был оскорбителен. Поэтому Адриан постоянно переживал за Мариссу, иногда вглядывался в её лицо, опасаясь увидеть в нём признаки недомогания. И поддерживал любые меры заботы о здоровье.
— Хорошо, как скажешь. Я не знаю, смогу ли выйти в гостиную сегодня. Возможно, прощаюсь до утра.
Он аккуратно взял лицо жены в ладони — горячую и холодную металлическую — и поцеловал её в лоб, нежно и вполне дипломатично. Но Марисса обхватила его запястья, посмотрела снизу вверх огромными темными глазами.
— Я скучаю по тебе, Адриан, — тихо проговорила он с той самой интонацией, с какой позволяла себе фамильярности. Коричневые воздушные завитки падали на лоб и уши. Её дыхание пахло ягодным шербетом. Адриан мимолетом вспомнил о кипе бумаг, что дожидалась его в кабинете, а в следующую секунду накрыл губы Мариссы своими и притянул её ближе, сильно, но нежно.
***
В комнате Мариссы было полутемно. Горел торшер под витражным красно-жёлтым абажуром, выхватывая из темноты мебель чёрного дерева с бордовой обивкой. Расписной потолок терялся в полумраке, только тревожно белели руки нарисованных танцовщиц.
Адриан лежал на просторной кровати, и сон к нему не шёл. Рядом спокойно сопела Марисса, завернувшись в одеяло. В тот момент он испытывал к жене острую нежность, которую при желании можно было бы принять за любовь, но Адриан не был склонен к самообману. Ещё десять минут назад ему было хорошо, но эйфория понемногу отпускала, а влажная рубашка неприятно холодила кожу: Адриан никогда не снимал её в присутствии Мариссы, потому что её пугала чешуя. Ещё один пункт в их продуманном до мелочей договоре. В нём учтено было всё, кроме возвращения одной взбалмошной девицы.
Адриан легко перенёсся в мыслях в тюрьму по жандармерией. Татану должны были перевести в камеру 104, “с норой”, как тюремщики называли её между собой. Камеры была сухой и тёплой, далеко от складов и кухни — в ней почти не было крыс. Несмотря на это, Мангон не мог унять тревогу, а та гнала всякий сон. Наконец он решился, резко поднялся — Марисса тихо застонала и перевернулась на другой бок — и вышел из спальни жены. Застёгивая пуговицы свежей рубашки, он по телефону велел подготовить ему машину. Затем набросил тяжёлое пальто и под вежливое прощание заспанного дворецкого покинул апартаменты.
Над небоскрёбами раскинулась морозная безоблачная ночь. Холод тут же схватил Мангона на нос и уши, и он втянул голову в плечи. Пересёк площадь — от Лироя, который разрезал её на две половины, дул влажный ветер — и сел в подъехавшую машину.
— Доброй ночи, дэстор, — поздоровался хмурый водитель. Очевидно, ему не в радость было куда-то мчаться посреди промозглой ночи, но глупых вопросов он не задавал.
— Доброй. В жандармерию.
В Красном Камне были камеры, подготовленные для особых гостей. Номера некоторых были известны всем в жандармерии, другие так и не были обнаружены, и о них знали только приближенные драконов. К этим камерам вели тайные ходы, очень удобные для того, чтобы навестить осужденного, чтобы переговорить с ним или прервать его недостойную жизнь. Одна из таких камер носила номер 104, и в ней обитала грязная побитая мятежница, схваченная днём ранее во время казни. Жандармов было не так просто обмануть: они отметили и упитанность девчонки, и хорошую кожу, и ровные аккуратные ногти. Не всё просто было с этой пленницей, и жандармы как раз обсуждали её вполголоса, когда к ним посреди ночи нагрянул Мангон. Разговоры тут же смолкли, и никто вопросы задавать не решился.
