— А я-то что? — пробормотала та.
Пока Кэлин рисовал схему площади на листе бумаги и объяснял, как призраки должны двигаться и где стоять, Таня пыталась осознать простую мысль: Мангон казнит людей. Ну да, этого стоило ожидать, он все-таки правитель государства, в котором о моратории на казнь никто и не думал, но все равно слишком громко трещал хрустальный романтический образ, который Таня успела создать за пять лет. Немного кружилась голова. А Денри? Денри тоже будет в этом участвовать? Она вскинула взгляд на Кэлина, будто тот мог ответить на её безмолвный вопрос, но тот лишь едва заметно подмигнул ей и снова склонился над желтым листом бумаги. Таня обхватила руками живот, подалась вперед, делая вид, что заинтересована планом, а на самом деле пытаясь унять внезапную тупую боль, скрутившую кишки. Чертов Илибург, чертовы драконы, чертов Мангон. Его образ не отпускал и много позже, когда собрание уже закончилось и все разошлись по комнатам, и Таня беспокойно ворочалась на серых простынях в прохладной липкой темноте. Ей снился черный дракон, огромный, как высотный дом. Он выгибал шею и дышал в небо огнем, а Таня стояла у его ног и кричала, срывая голос, пытаясь привлечь его внимание. Дракон посмотрел на неё сверху вниз, наклонил голову и вдруг расправил крылья, огромные, черные, которые закрыли солнце и небо, и наступила вечная ночь.
***
Утро казни выдалось хмурым. Обычная погода для не слишком холодной зимы, когда тяжелые, набухшие от снега тучи медленно ползут над крышами, угрожая вот-вот разорваться и засыпать город хлопьями. Но в ожидании страшного зрелища все казалось Тане зловещими знаками: треснувшее стекло масляной лампы, разлитое за завтраком молоко, нахохлившееся небо, встретившаяся по пути чёрная кошка. Она искала предзнаменования во всем, и чем больше приближалась к площади, тем мрачнее становилось её настроение, под стать погоде.
А людей тем временем становилось все больше. Если бы Таня не знала, куда идет, то подумала бы, что разномастная толпа собирается на концерт какой-нибудь местной знаменитости. В конце концов соблюдать прежний темп ходьбы стало сложно, пришлось замедлить шаг, и они плечом к плечу с Мирчей все медленнее двигались в толпе.
— Почему собралось столько людей? — спросила она, вглядываясь в окружавшие её лица.
— Потому что люди любят зрелища? — отозвался Кэлин. Дородная дама только что засадила ему локоть под ребро, активно пробираясь вперед, и он хмурился и потирал бок.
— Но здесь же казнят человека!
— Не тебя же. Чем не повод порадоваться?
Толкаясь в плотной толпе, Таня подумала, что выбор у илибуржцев небольшой. Они не могут потешить свою жажду зрелищ, усевшись в зале кинотеатра, и, убаюканные утешающим знанием, что на экране актёры, следить за чужими страданиями. Не могут пойти на концерт и в толпе таких же фанатов выплеснуть эмоции. Даже театры доступны далеко не всем, а уличные представления, пусть и получались весёлыми и яркими, были все-таки приятным исключением, нежели правилом. Им оставалось только приходить на реальные казни и смотреть на настоящие смерти. Можно ли было их осуждать? Можно, решила Таня и сурово поджала губы.
Но когда впереди, над головами зевак, наконец показалась виселица, весь её боевой настрой куда-то пропал. Желудок вмиг скрутился в тугой узел, Таня замерла, пораженная реальностью происходящего.
— Ну, чего встал, конь? — проворчал кто-то сзади и чувствительно толкнул кулаком в спину. Таня подалась вперед.
— Ты что-то перепутал, мужик, — вмиг взвился Мирча, неуклюже разворачиваясь в плотной толпе.
— Чо, подраться хочешь, малец? — с нескрываемой злобой в голосе отозвался мужчина, который толкнул Таню. Люди вокруг были возбуждены, взвинчены, и конфликт разгорался от одной искры. Мирча сам был на взводе, развернулся, растолкав людей широкими плечами, и замер, ощутив, как на его плечо легла тяжёлая рука Кэлина.
— Успокойся, мы здесь не за этим, — прошептал тот. — Прошу прощения за моего сына, нам не нужны неприятности.
— Не нужны неприятности! — эхом отозвался мужчина, явно разочарованный тем, что драка срывается. — Ты лучше своего ублюдка учи, или его научат другие.
Мирча дёрнулся было, но пальцы на его плече сжались сильнее.
— Тут полно полиции, — спокойно сказал Кэлин, и только те, кто хорошо его знал, почувствовали ярость в его голосе. — Хочешь проблем? Я — нет.
А вокруг волновалась толпа. Люди были недовольны заминкой и толкали спорщиков дальше, ближе к постаменту, на котором мрачно возвышалась виселица. За ней расположилась добротно сколоченная трибуна, на которой установили два больших кресла, напоминавших троны, и их обивка заказала в сером свете пасмурного дня особенно яркой. Справа и слева выстроились в ряд стулья поменьше и попроще. Многочисленные полицейские сдерживали толпу, не давали ей слиться в одну массу, заполонив все дороги. Люди оттеснили Мирчу и Кэлина от жаждущего драки мужчины, и ссора потухла сама собой.
— Занимаем позиции, — сказал он Тане и Мирче. Им нужно было встать по левую сторону от дороги, по которой повезут осужденную, примерно в третьем ряду, чтобы наблюдать за происходящим, но не высовываться. Таня крутила головой, с интересом и страхом наблюдая за растущей толпой и приготовлениями, неспешными, равнодушными, отточенными до автоматизма.Палач (без маски-конуса, к сожалению Тани) проверял механизм, мужчина в длинном сюртуке раскладывал по креслам наблюдателей какие-то бумажки, полицейские следили, чтобы люди вели себя прилично. А зрители волновались, разговаривали, шумели и смеялись, будто пришли не на казнь, а народное гуляние.
— Слышал, Рада замуж выходит. Да что, косая! И на такую жених сыскался, там родители приданое за неё дают такое, что тебе и не снилось.
— Ба, сестрица! Сто лет тебя не видела. А я смотрю, бородавок у тебя только больше стало…
— Я и говорю, что нынче рыба в Лирое не та. Ушла вся рыба. А все знаешь почему? Все из-за этих…
Люди обсуждали родных и знакомых, мясо, молоко и фабрики, радовались встречам и ссорились, в общем, вели себя так, будто казнь — это отличный способ встретить старого друга и в общем прекрасное мероприятие. А Таня стояла, замерев, посреди воплощенного сюра, не зная, куда смотреть и как спрятаться от происходящего.
— Какого Бурунда?! — прорычал вдруг Кэлин. — Анка, Тома!
Таня вздрогнула. Проследила за направлением взгляда Кэлина и увидела в той части толпы, что была отделена от них широкой дорогой, маленьких призраков. Они проскользнули вперед, словно два угря. Анка казалась особенно хрупкой в безжалостном дневном свете, она держала за ручку восторженного Тому.
— Анка, бесы тебя подери! — громче закричал Кэлин, и девушка услышала его, безошибочно вычленила знакомый голос из толпы. Испуганно оглядела и наконец нашла среди людей перекошенное от злости лицо Кэлина. Она испуганно выпучила глаза, что-то зашептала в оправдание, но её не было слышно. Заиграли трубы, и возмущенный окрик Кэлина потонул в восторженном рёве толпы. На площадь выехала повозка, запряженная лошадьми, на которой была установлена клетка, но больше пока ничего увидеть не удавалось.
— Не волнуйся, — прокричала Таня в ухо Кэлину. Ей пришлось встать на носочки и держаться за его рукав, чтобы дотянуться. — Я глаз с них не уберу!
Он посмотрел хмуро, недовольно, но кивнул: выбора все равно не было. А повозка тем временем катилась по коридору, который образовала толпа, сдерживаемая полицейскими, и Таня наконец смогла увидеть, кто сидит внутри. Самая обычная женщина в серой хламиде забилась в угол в тщетной попытке спрятаться от толпы, пожирающей её сотнями глаз. Раздались возгласы, улюлюканье, что-то врезалось в прутья клетки и закапало красным на дорожные плиты. Помидор. Таня содрогнулась, и в тот же момент один из полицейских забасил, перекрикивая гул толпы:
— Кто кинет, пойдёт следом!
Слава богу, подумала Таня, хоть что-то адекватное в обстановке, которая от начала и до конца являлась сюрреалистичной. В несчастную женщину никто больше ничего не бросал, потому что вниманием толпы резко завладело другое событие: на трибуне появились судьи. Первыми вышли незнакомые Тане мужчины и встали рядом со своими стульями, а затем перед толпой предстали двое мужчин, и от их вида у неё перехватило дух. Одним из них был Денри, и в том не могло быть сомнений: его шевелюра казалась почти красной в жидком дневном свете. На нём был ослепительно-белый костюм, камзол с начищенными до блеска пуговицами и серебристыми эполетами с длинными кистями. Короткую накидку, скрепленную цепью, он набросил на одно плечо. Денри замер, высокий, стройный, и взирал на толпу сверху вниз. Таня не могла разглядеть его лица, но почему-то представляла, как он ухмыляется, и оттого яростное пламя в груди жгло все сильнее.
