— Да, Жамардин была той еще колючкой, — усмехнулась Таня. — Я не знала, как с ней говорить, постоянно казалось, что она все слова выворачивает наизнанку. А я слов-то этих тысячу от силы знала, — вдруг она стала серьезной. — Как она умерла?

— Сгорела буквально за месяц. Год она учила нас всему, рассказывала, показывала, а однажды сказала: “Кажется, вы теперь знаете все. Я готова”, — Росси вздохнула, замолчала, глядя в стену, возвращаясь мыслями в прошлое. — Мы и не поняли сначала, не обратили внимания. А она как будто сдалась, сломалась. Эта гостиница была последним делом, что держало её в жизни, а когда она нашла преемников, позволила болезни сожрать себя.

— Я Жамардин почти не знала. Она говорила, что больна, и исход вполне закономерен, но все равно жаль её.

— Мы тоже горевали. Сколько раз она ругала меня! Сколько раз я плакала от того, что она сказала что-то едкое, колкое. И все равно полюбила её и искренне оплакиваю в день смерти. Ох, вот и наш лимонад.

В кабинет вошла служанка, на подносе она держала большой пузатый кувшин, в котором плавал лимон и какие-то листочки, и в восхитительно прохладной воде поднимались ниточки пузырьков газа.

— Так мы оказались владельцами гостиницы, причем не в самом плохом районе города, — продолжила Росси, когда служанка ушла. — У нас останавливается приличная публика, и доход стабильный. Хотелось бы побольше, конечно, но человек — такое существо, ему всегда мало.

Она потянулась было к лимонаду, но Таня ее остановила.

— Сиди-сиди, я сама налью.

В тот момент, когда она ухватила кувшин, раздался стук в дверь, и на пороге возник человек, в котором едва ли можно было узнать стройного веселого Жослена. На нем были твидовые брюки с высоким поясом, мятая рубашка, а поверх накинут синий стеганый халат. Жослен располнел, и полнота совсем не шла ему: ноги его остались тонкими, это было заметно, даже несмотря на мешковатые брюки, а поверх пояса свисал круглый живот, отчего он напоминал карикатурного персонажа мультфильма. Лицо его оставалось красивым, но оплыло, черты потеряли четкость и тонкость, а щеки поросли щетиной. Волосы, обычно торчащие в разные стороны задорными пружинками пшеничного цвета, были стянуты в тугой узел. Уголки рта опустились, но в светло-карих глазах зажглись огоньки, когда он увидел “важного гостя”.

— Не может быть, — Жослен замер на пороге, удивленный, расставив ноги, распахнув руки, будто пытался ими нащупать опору. — Как такое возможно?

— По воле Великой матери…

Сен-Жан не стал ее долго слушать, в два шага он сгреб Таню в объятия, прижал к себе, едва не отрывая от пола, и Таня сжала его в ответ. Вдохнула непривычный запах чернил и табака, стиснула в кулаках складки нелепого стеганого халата. Так они стояли некоторое время, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону, и обнимая друг друга изо всех сил до боли в мышцах, и им удивительным образом не нужны были слова. Наконец они опустили руки, отошли, давая себе возможность осмотреть друга.

— Живая. В самом деле, живая! Ты должна нам рассказать все, что с тобой случилось, — заявил Жослен.

— Но сначала еда! Я заказала на кухне обед для особых гостей, — перебила его Росси.

— Ого, это серьезно, — и он подмигнул Тане, на мгновение перестав напоминать побитого жизнью домохозяина.

Стол накрывали прямо в библиотеке, освободив его от пресс-папье, бумаг и папок. Служанка проворно расстелила белоснежную скатерть, на которой появилась кастрюля супа из зайчатины, теплый хлеб, порезанный на длинные ломти, тарелка неизвестных Тане моллюсков в лазурного цвета раковинах. На отдельном столике на колесах своей очереди дожидался запеченный картофель, и тушеная с ягодами индейка, и восхитительно пахнущая рыба с розовым мясом. Нежным перепелкам с блестящими от соуса боками надели на ножки белые кружевные колпачки. На десерт важного гостя ждал пунш, а также пудинг, и освежающее мятное желе в ведерке со льдом.

За обедом текла непринужденная беседа, Росси и Жослен делились столичными новостями, рассказывали, как меняется город. О том, что электричество становится все более распространенным, и как люди рассказывают байки, что в лампочках живут джины. О том, что на севере города строится все больше заводов, и их трубы днем и ночью выбрасывают в воздух вонючий дым, а за стеной их еще больше, и до самого горизонта тянется лес бордовых кирпичных труб. О том, что в Илибурге открылась первая академия, где девочек обучают точным наукам, и хотя это новшество пока носит характер увлечения или причуды особо богатых дворян, которые почему-то решили учить дочерей математике, это важный шаг для общества. Делились байками из жизни гостиницы, о странных постояльцах и своих собственных неудачах.

— И Жослен мне говорит, что сам сделает эту трубу, — говорила Росси, отщипывая кусочек перепёлки.

— Не надо об этом, — поморщился Сен-Жан, но его жену было не остановить.

— И труба, как назло, проходила по верху, под самым потолком, прикрытая плинтусом. Вот что за криворукий осел так делал, я не знаю! И Жослен полез смотреть, снял плинтус и карниз, и оказалось, что трубы на том участке и прогнили. Ух, все вниз! Все, что внутри, понимаешь? На Жослена, на мебель, ковры, столы, книги…

Таня было хихикнула, на посмотрела на Сен-Жана, и на том лица не было. Он побледнел, отводил взгляд, упрямо выискивая что-то в полупустой тарелке.

— И Жослен стоит во всем этом на табурете и говорит… Ахахах, не могу! — Росси прикрыла рот салфеткой и засмеялась звонко, обворожительно. Таня бросила встревоженный взгляд на Жослена, но тот хмуро смотрел в сторону. — Говорит: “Дорогая, мне нужна салфетка”!

И Росси снова засмеялась.

— Дорогая, у нас же обед в конце концов, — с укоризной сказал Жослен, трогая жену за руку, но та еще некоторое время смеялась, не в силах справиться с истерикой, а когда затихла, стала вдруг задумчивой. Разговор плавно перешел к свадьбе, который устроил для Жослена и Росси Мангон и которая была маленькой, но очень милой, и к Влади, которого назвали Владимиром в честь самого странного врача Илибурга, который стал для них настоящим другом и погиб, защищая их. Жослен с упоением рассказывал, какой замечательный у него малыш, а Росси выглядела все более хмурой.

— И что же, чем ты теперь занимаешься в Илибурге? — вдруг спросила она, прерывая рассказ мужа о том, каких умилительных собак рисует их сын.

— Я прилетела как помощница Денри. Огреса, наверняка вы слышали о нем, — ответила Таня, немного сбитая с толку резкой переменой темы.

— Новый помощник Мангона, дракон! Я читал об этом в газетах, — ответил Жослен. — Ничего себе, ты снова под пристальным вниманием драконов. И где ты живешь?

— В Изумрудной башне, той, у которой стекла зеленоватые такие. Ох, не делай такой лицо, — поморщилась Таня. — Там богатые квартиры, но они все какие-то… Безжизненные, что ли. Там очень неуютно, настолько, что становится жутко.

— И все же, — продолжила Росси, настаивая на своем. — Чем ты занимаешься?

— Да ничем, — развела руками Таня. — Я отправилась сюда по воле Матери, а зачем, она не сказала. У Денри полно своих забот, а мне придется развлекать себя самой, по всей видимости. И я так рада, что Мангон дал мне этот адрес и я снова встретила вас! Одиночество теперь мне не страшно, я могу приезжать, когда захочу. А еще я могу помогать вам в гостинице, даже бесплатно. Готова на любую работу. Здорово, да?

— Нет! — воскликнула Росси. Таня и Жослен одновременно посмотрели на неё. Мятное желе тревожно дрожало в ложечке. — Это плохая идея, — продолжила Росси, прикладывая руку ко лбу так, как будто у нее вдруг разболелась голова.

— Я буду мешать, понимаю, — неуверенно кивнула Таня. — Тогда я смогу приезжать, когда будет поменьше людей…

— Дело не в этом, — резко ответила Росси. — Просто… Это очень хорошо, что ты вернулась, я рада, что ты жива и с тобой все в порядке.

— Но?

— Но там, где ты, — одни проблемы, — выдавила из себя Росси и посмотрела, готовая расплакаться, на Таню. — Ты приносишь с собой беды, Северянка.