Встал. Ботинки надел, не завязывая — потом. На коленях следы пыли, белёсые, мелкие. Отряхнул, но не до конца. На столе вчерашняя кружка растворимого кофе с тёмной коркой на дне. Антон ополоснул её под краном, сыпанул из банки (кофе почти на дне, до пятницы хватит, потом покупать), залил кипятком из белого советского чайника, который тётя Зина наполняла каждое утро. Привычки работали сами. Руки заняты — можно не думать. Утренний свет из подвального окна ложился полосой на бетонный пол, через решётку, и в полосе плавала пыль — медленно, лениво, словно ночь ещё не закончилась.

По лестнице наверх. Антон считал по инерции.

Четырнадцать.

Антон остановился почти наверху. Три не хватает до семнадцати. Семнадцать — это типография. Четырнадцать — это вчерашняя АТС. Мысль проплыла, зацепила что-то, пошла дальше. Продолжил.

Вахтёрская тёти Зины пахла утром: растворимый кофе, сдобная булка, старая газета и что-то третье, тёплое, домашнее, из женщины, которая тут живёт больше, чем дома.

Тётя Зина сидела за столом в халате с ромашками, волосы под ночным платком, очки на кончике носа. Перед ней — радио, громкость на среднем, диктор уже перешёл к погоде. Рядом: кружка с кофе (её, не его; у тёти Зины кружка белая с золотым ободком, откуда-то из прошлой жизни), газета «Московский комсомолец», сдобная булка, от которой оторван кусок.

— Ой. — Она подняла голову. — Ты плохо выглядишь, Антош. Ты что, всю ночь тут был?

Антон кивнул.

— Я тебе чай могу, если хочешь. С вареньем. Малиновое, тётя Люся принесла.

— Спасибо, у меня кофе.

— Кофе — это не чай, это тесто тебе в желудке. — Зина покачала головой, откусила булку. — Ладно, твоё дело.

Антон стоял у стола и пил кофе мелкими глотками. Горький, жидкий, на вкус как жжёная бумага. Нормальный вкус.

Тётя Зина потянулась к серому факсу с трубкой у края стола, сняла трубку, послушала, поморщилась.

— И этот с утра дурит. То гудок есть, то нет. Я уже по нему стучала — бесполезно.

Антон поставил кружку.

— Дай.

Трубка молчала, потом сипло кашлянула гудком и снова ушла в пустоту. Антон нажал на рычаг раз, другой.

— Контакт залип. Есть монета?

Тётя Зина протянула рубль.

В углу зрения коротко мигнул синий прямоугольник.

ЛОКАЛЬнЫЙ КАнАЛ СВЯЗИ: нЕСТАБИЛЕн.

КОРРЕКЦИЯ: ВОССТАнОВИТЬ.

Не приказ, от которого темнеет в глазах. Не транс. Знакомое давление в висках: калькулятор отметил ещё один живой канал и подтолкнул внимание туда, куда Антон и без него посмотрел бы сам, — к щели под рычагом, серой пыли, латунной пластинке. Антон сам взял рубль. Сам поддел крышку под рычагом, вытащил ногтем комок серой пыли, поджал латунную пластинку. Обычная работа. Та, которую он умел и без всякого калькулятора. Только на этот раз калькулятору тоже понадобилось, чтобы телефон работал. Собрал обратно. Снова снял трубку. Гудок вернулся — ровный, длинный.

— Во, — сказала тётя Зина. — Золотые руки.

Радио заиграло музыкальную отбивку. Новый выпуск. Диктор — женский голос, спокойный, утренний:

«В Басманном районе столицы продолжаются работы по устранению аварии на АТС-241, произошедшей около полуночи. Без телефонной связи остаются около двенадцати процентов абонентов района. Восстановление связи ожидается в течение дня. МГТС просит жителей, которым необходима экстренная связь, обращаться в районные администрации…»

Тётя Зина сложила руки на животе.

— Слышал? Двенадцать процентов без связи. Это в Басманном где-то. У тебя там знакомые есть?

— Нет.

Голос ровный. Кружка в руке тёплая.

— Вот ведь люди теперь. — Зина покачала головой, поправила платок. — Скорую вызвать не могут. Без телефона-то. У моей сестры Клавы в девяносто третьем так было, когда у них на Каширке телефон отключили за неуплату. Свёкр, Фёдор Палыч, умер — пока к соседям бегала, пока «скорую» вызвала, пока доехали… Врач сказал: если бы на двадцать минут раньше. Двадцать минут. — Она перекрестилась на настенный календарь с Кремлём, широко, привычно. — Хорошо, у нас тут ещё работает. Тьфу-тьфу.

Двадцать минут. Антон слушал и не слушал. Руки держали кружку. Рот пил кофе. Ноги стояли на линолеуме вахтёрской, который был выложен ромбами — жёлтым и коричневым, — и ромбы были стёрты в тех местах, где ходили чаще всего. Всё это работало — руки, ноги, рот, ромбы. В голове было другое.

Двенадцать процентов абонентов. Антон считал — привычно, рефлексом, как считал ступеньки и секунды. Район. Пять тысяч абонентов, может, шесть. Двенадцать процентов — шестьсот квартир. Шестьсот. Не абстрактных: каждая с номером, каждая с дверью, каждая с людьми внутри. Восемь пар на одном щите — это не весь район, это кусок. Но одна живая пара из восьми вытянула за собой маршрутизацию соседних стоек, и переброс пошёл волной: занято, не туда, молчит, занято. Двенадцать процентов — это не провода. Это волна от проводов. Нормальная авария. Нормальная Москва. Провода рвутся, чинят, снова рвутся. Только эти не рвались — их перерезали.

В углу зрения мигнул синий прямоугольник. Белый текст:

ПОБОЧнЫЙ УЩЕРБ: 12%. ЦЕЛЕВОЙ ЭФФЕКТ: 12%. ПРИОРИТЕТ: нЕИЗМЕнЕн.

Антон моргнул. Прочитал ещё раз.

Побочный ущерб — двенадцать. Целевой эффект — двенадцать. Одно число дважды. Урон штабу и урон всем остальным — одна и та же величина. Поровну. Для калькулятора это означало: операция сработала в ноль. Вход равен выходу. Нейтральный результат. Для Антона это означало: за каждый процент штаба он заплатил одним процентом чужих людей, которых не знал и не видел.

Кофе был плохой. Антон всё равно допил.

В углу зрения — короткий всплеск текста:

Камера наблюдения над входом: статус — активна.

Нет тут камер, калькулятор. Ни одной. Типография — подвал девятиэтажки, здесь камеры в последний раз были при ревизии в восемьдесят седьмом, и то плёночные. Антон уже не удивлялся. Снова камера: сначала у Михалыча, теперь над входом. Калькулятор видел Москву девяносто девятого как чужую схему, и в этой схеме камеры были везде. В реальности камеры были нигде. Закономерность. Один и тот же глюк, раз за разом.

— Я на улицу, тёть Зин. По делам.

Она кивнула, не отрываясь от газеты. Потом подняла голову:

— Ты оденься тепло, Антош. Холодно с утра. И поешь! Булку хочешь?

— Не, спасибо.

Антон вышел через чёрный ход.

Телефон в типографии зазвонил, когда он был на середине двора. Звонок — густой, старый. Антон остановился. Обернулся к двери, из которой только что вышел. Можно не возвращаться.

Вернулся.

Тётя Зина уже держала трубку.

— Типография, Зина. — Пауза. Подняла глаза на Антона. — Тебя. Михалыч.

Антон подошёл. Взял трубку. Ладонь была холодная — не от страха, от утреннего воздуха. Он прижал трубку к уху и ждал.

Михалыч говорил негромко. С задержкой перед каждой фразой — будто каждое слово прогонял через фильтр, прежде чем выпустить.

— Братишка. Ко мне вчера заходил один. Из тех, кому мы печатали. Не буду говорить кто — ты сам догадаешься.

Пауза. Антон слышал, как Михалыч дышит в трубку. Догадался сразу — предвыборный штаб. Листовки. Тираж с молодёжной программой.

— Говорит: в тираже, который вы напечатали, телефон в рекламе ведёт не туда. Люди звонят — попадают не к тем. Нехорошо, говорит. Потому что те, к кому попадают, — очень не рады. Пятницу пока сняли.

Антон молчал. Рука, свободная, та, что не держала трубку, сама сжалась в кулак — и он разжал, потому что тётя Зина рядом, и видно. Горло сжалось с опозданием — тело услышало раньше.

— Я посмотрел свой экземпляр, — продолжал Михалыч. Голос ровный, без нажима — хуже, чем с нажимом. — Номер и правда не тот. Не тот, что был в оригинале. Я же сам тот номер покупал. У сапожника в Сокольниках. Пятьсот рублей. Помнишь?