Антон взял ту, что была с нормальной этикеткой. Пол-литра. Сорок рублей. Мятая купюра из кармана. Тётка за стеклом, с химической завивкой и сигаретой в углу рта, бросила монету сдачи на прилавок, не глядя. Сдача для неё не деньги, а ритуальный мусор, который положено отдать. Антон подобрал, сунул в карман. Бутылка легла в сумку — тяжелее, чем ожидаешь, пятьсот граммов стекла и жидкости, которые оттягивают ремень и давят на плечо.

Зачем водка, Антон не формулировал. Где-то на одной сисопке Ленка бросила в общий разговор: «Водка из морозилки — лучшее снотворное для тех, кто в три ночи не может выключить голову». Она тогда сидела на подоконнике в чужой кухне, бутылку пива держала двумя руками, как кружку с чаем, и говорила это как давно проверенный бытовой факт. Голос низкий, с хрипотцой, от сигарет или от природы — Антон не знал и спрашивать бы не стал. Он запомнил, кивнул и посмотрел в сторону, потому что на Ленку лучше было не смотреть долго. Можно привыкнуть.

Сейчас просто купил бутылку. Связи не выстраивал. Не сказал бы и под пыткой, что помнил эту фразу именно из-за неё. И уж точно не признался бы, что тогда, на той кухне, едва не сказал ей в ответ правду: что сам тоже лежит в три ночи и считает всякую ерунду, лишь бы не слушать голову и щелчки труб в стене. Чужие беды в голову не звал: своих хватало.

И всё-таки память подкинула самое липкое: не то, что нужно, а то, что однажды сказали правильным голосом в правильной кухне.

Платформа Кольцевой. 14:05 на часах, тех самых электронных «Монтана», которые Антон носил с девяносто седьмого и которые отставали на минуту в неделю, но Антон эту минуту учитывал и не поправлял, потому что иначе пришлось бы признать, что часы врут, а Антону нравилось думать, что они просто идут в своём времени.

Встал у колонны. Облокотился. Развернул газету — не читать, а держать. Ширма. Над бумагой — глаза. Правая рука под ней свободна. Левая держит «Московский комсомолец» с лицом нового премьера и заголовком про Чечню. В сумке бутылка водки и ничего больше. В голове — синий прямоугольник, и в прямоугольнике время, которое тикало.

Курьер по плану в 14:23. Восемнадцать минут.

Антон считал людей на платформе — автоматически, как дышал. Восемь. Девять. Одиннадцать — двое вышли из перехода, мужчина и женщина, она в берете, он в кожанке. Тринадцать. Потом перестал, потому что людей стало слишком много, а слишком много — шум, не число.

У автомата с газированной водой, пустого, неработающего, с табличкой от руки «Нет воды», Антон остановился. Достал бутылку. Отвинтил крышку — сухой хруст. Сделал глоток. Маленький. Как лекарство — глотнул и закрыл. Водка обожгла горло, кислым теплом потекла вниз, и где-то за грудиной разлилось неправильное тепло — резкое, как ожог изнутри.

Прямоугольник — синий, привычный, ровный — мигнул.

И пропал.

Исчез. Как если бы кто-то выдернул кабель питания из монитора — щёлк, и экран чёрный. Антон успел подумать: «Ого». И всё.

Тишина.

Настоящая.

Не обычная пауза Агента — та всегда что-то весила, как присутствие человека, который стоит за спиной и смотрит в твой монитор. Это было другое. Отсутствие. Пусто. Ничего. Как комната, из которой вынесли мебель, и ты стоишь и слышишь, как звучат стены.

Гул эскалатора вдалеке. Шаги, каблуки по мрамору. Пара рядом — женский смех, что-то про «нет, ну ты серьёзно?» Где-то на другом конце платформы музыка из чьего-то кармана, «Руки Вверх», «Он тебя целует», или что-то из них, неразборчивое на расстоянии, с мелким шипением динамика. Гудение ламп — жёлтых, дневных, ртутных. Воздух метро тёплый, тяжёлый, с привкусом металла и озона.

Голова Антона была его.

Впервые с ночи в подвале типографии. С того момента, когда синий прямоугольник появился, Антон ни разу не оставался один в собственной голове. Всегда — кто-то. Присутствие. Давление в висках. Мерцание на периферии зрения. Текст, который выводился или готовился быть выведенным. Даже когда Агент молчал, он был там. Фоновый процесс. Резидент в памяти. Занимает ресурсы, даже когда ничего не выводит.

А сейчас — никого.

Антон слышал собственное дыхание. Слышал, как кровь стучит в ушах — ровно, глухо, без ритма. Слышал, как далеко, очень далеко гудит эскалатор, и этот гул был чистым, незамутнённым, как звук, когда снимаешь наушники после долгого сеанса.

Двадцать секунд.

Глаза защипало. Глупо. Двадцатичетырёхлетний парень стоит на платформе метро, с газетой и бутылкой водки, и у него щиплет глаза, потому что в голове тихо. Кто-то у соседней колонны обернулся — женщина в берете, та самая, посмотрела. Антон закашлялся. В кулак. Водка. Крепкая. Не в то горло.

Женщина не отвернулась. Смотрела ещё секунду — лишнюю, от которой хочется стать прозрачным. Потом отвернулась.

Двадцать секунд — самое дорогое, что у него было с ночи. Голова — его, и больше никого. Дороже пятисот рублей от Михалыча. Дороже трёх часов сна. Дороже Катиных блинчиков. Тишина после починенной сигнализации в подъезде.

И мысль — нелепая, детская: а что если выпить ещё. Залить. Всю бутылку. Пол-литра водки — и может, он пропадёт совсем, может, канал разорвётся, может, Агент не сможет переподключиться. Мысль прожила полсекунды. Система адаптировалась, водка больше не козырь. Не вариант.

Потом — щелчок. Не звуковой. Внутренний. Реле.

Прямоугольник мигнул и появился — чуть другой, чуть ярче, словно перезагрузился с заводскими настройками:

Биохимическая аномалия обнаружена. Тип: этанол.

нейрональная блокада снята. Адаптация применена.

— Я тебе не давал согласия, — сказал Антон. Тихо. В газету.

Согласие не требовалось. Анализ нейрохимии показал временную деградацию интерфейса. Решение автоматическое.

Водка выбила Агента из связи на двадцать секунд. Двадцать секунд Агент не мог подключиться. Потом он пересобрался. Адаптировался под этанол. Теперь водка больше не сработает. Один раз. Двадцать секунд.

Антон убрал бутылку, завинтил крышку. Водка больше не имела смысла — ни как снотворное, ни как лекарство, ни как способ побыть одному. Сунул обратно в сумку.

Ладно.

Посмотрел на часы — 14:15. Восемь минут до курьера. Двинулся к центру платформы, туда, где по расчёту Агента должен войти человек с кассетой в сумке.

Людей стало больше. Антон считал и бросал: четырнадцать, пятнадцать — много, достаточно, толпа. Фокусировался на силуэтах: рост, плечи, сумки через плечо.

Курьер прибудет в 14:23. Интервал до точки перехвата — 14 минут. Расчётное время действия: 14:44.

Антон замер.

Цифры. Четырнадцать двадцать три плюс четырнадцать минут. Тридцать семь.

Не четырнадцать сорок четыре.

Антон проверил ещё раз. Агент ошибся на семь минут. В сложении. Самых обычных двузначных чисел.

— Калькулятор. — Пальцы сжали край газеты. — Двадцать три плюс четырнадцать — тридцать семь.

Пауза. Секунда. Две. Три. За эти три секунды Антон успел подумать только плохое: не услышал; услышал и молчит; услышал и сейчас решает, чем ответить.

Подтверждаю. Коррекция применена. Расчёт пересмотрен.

Ожидаемое время действия: 14:37.

Антон смотрел на текст. Коррекция применена. И всё.

Камеру ещё можно было списать на ошибку. Красносельскую — на карту, вытащенную из его головы. Но двадцать три плюс четырнадцать — это уже простейшая математика. Трещина сидела глубже.

Антон понимал принцип. Любой софт живёт на модулях: один правит текст, другой считает, третий рисует. Текстовый редактор сам не складывает, для этого есть отдельная утилита. А здесь модуля нет. Значит, и все эти его «вероятность 73%» или «эффективность выше на 26 пунктов» могут быть не числами, а правдоподобием в числовой форме.