Большую часть времени они провели в машинном отделении, и там, разумеется, было на что посмотреть. Все выглядело новеньким и блестело. Два дизеля по сто лошадиных сил каждый, дизель-генератор, радиогенератор, насосы для холодной и горячей воды, система центрального отопления, большие резервуары для масла и воды и два ряда свинцово-кислотных аккумуляторов. Томас, казалось, больше всего заинтересовался ими:
— Зачем у вас столько аккумуляторов, мистер Петерсен?
За это время он успел узнать мое имя, хотя и не совсем то, которое мне было дано от рождения.
— Их даже недостаточно. У нас в лаборатории восемь электродвигателей. Однажды, когда мы находились в гавани они все работали, и мы не смогли запустить ни двигатели, ни дизель-генератор: не хватало мощности аккумуляторов. Слишком много на них замыкается при неработающем дизель-генераторе: центральное отопление, насосы для холодной и горячей воды, радар, радио, автоматическое управление, брашпиль, механическая лебедка для шлюпки, навигационные огни, эхолот…
— Ну, хорошо, хорошо. — Он стал исключительно дружелюбен. — Понимаете, суда вообще-то не по моей части, если не возражаете, давайте пройдем вперед.
Как ни странно, но инспекция вскоре закончилась. Тем временем в салоне Ханслету удалось заставить полицию Торбея принять гостеприимство хозяев «Файркреста». Макдональд-старший, разумеется, не стал после этого веселее, но во всяком случае — гораздо общительнее. Макдональд-младший чувствовал себя не так свободно. Вид у него был довольно хмурый. Может быть, он досадовал на отца, который выпивал в компании возможных преступников.
Если осмотр кают-компании был поверхностным, то в обеих каютах вообще ничего не искали. Когда мы наконец снова оказались в салоне, я сказал:
— Очень жаль, господа, если я был с вами неприветлив, но вы должны понять: нарушен мой ночной покой. Еще по рюмочке?
— Что ж, — улыбнулся Томас. — Мы тоже не хотим показаться невежливыми. Большое спасибо.
Через пять минут они уехали. Томас даже не взглянул в сторону радиорубки, ведь Дюрран успел в ней побывать. Он мимоходом заглянул в один из чуланчиков на палубе, но больше не стал себя утруждать. Осмотр был закончен, подозрение с нас снято. Вежливое прощание — и они удалились. Их судно трудно было разглядеть в темноте, но, судя по звуку, оно было мощным.
— Странно, — сказал я.
— Что именно?
— Я о судне, на котором они прибыли. Ты имеешь представление о том, как оно выглядело?
— Откуда мне это знать? — Ханслет был раздражен. Ему, как и мне, не удалось поспать. — Было темно, хоть глаз выколи.
— В том-то и дело! Единственное, что можно было видеть, — слабый свет в рулевой рубке. Никаких фонарей на палубе или огней внутри. Даже навигационных не было.
— Сержант Макдональд следит за порядком в этой гавани уже восемь лет. Неужели тебе понадобится свет, чтобы после наступления темноты пройти по собственной квартире?
— В моей квартире нет двух десятков яхт, которые под влиянием ветра, прилива и отлива постоянно меняют свое положение. Внешние причины не заставят меня плутать, когда я иду по квартире. Но ведь во всей гавани только три судна зажгли стояночные огни. А он должен видеть, куда плывет.
Я оказался прав. Со стороны удалявшегося судна, шум машин которого был еще слышен, темноту внезапно прорезал тонкий луч света. Пятидюймовый прожектор, как я и думал. Свет упал на маленькую яхту, стоящую на якоре метрах в ста, и судно сразу изменило курс. Луч осветил другое судно, и опять ночные гости переложили руль на этот раз на правый борт и после продолжили путь в прежнем направлении.
— Ты употребил слово «странно», — пробормотал Ханслет. — В этих обстоятельствах, думаю, слово очень подходит. А какого мнения мы должны быть о полиции Торбея?
— Ты же беседовал с полицейскими, я в это время водил по яхте Томаса и Дюррана.
— Я бы хотел думать о них иначе, — сказал Ханслет непоследовательно. — Тогда бы все встало бы на свои места. Но не могу. Макдональд-старший — честный, старомодный полицейский, да вдобавок еще и хороший. Я таких много встречал, да и ты тоже.
— Правильно, — согласился я. — Хороший, честный полицейский. Но то, что происходило здесь, выходило за рамки его обязанностей, и он был сбит с панталыку. По большому счету, были введены в заблуждение и мы. Во всяком случае, так продолжалось до последнего момента.
— И ты говоришь это только теперь?
— Томас бросил неосторожное замечание, так, вскользь. Ты не слышал, мы в это время были в машинном отделении. — Я почувствовал, что меня лихорадит. Может, от холодного ночного ветра? — Я не обратил бы на это его высказывание внимания, но это их явное нежелание демонстрировать свое судно… Знаешь, Томас сказал тогда, что суда, дескать, не по его части. Возможно, он посчитал, что задал мне слишком много вопросов и хотел, этой фразой успокоить. Понимаешь, суда почему-то не по его части! А ведь они практически всю жизнь проводят на судах, которые осматривают и обыскивают. Вот, собственно, и все. Если хорошенько подумать, то таможенники суют нос во все корабельные уголки и тайники, так что в конечном итоге знают суда даже лучше кораблестроителей. И еще деталь: тебе не бросилось в глаза, как хорошо они одеты? Неужели министерство так хорошо о них заботится?
— Таможенники вообще-то не ходят в засаленных комбинезонах.
— Но на них эта одежда уже сутки… Как они сказали? Тринадцатое судно, которое они проверяют? Скажи-ка мне, если бы ты побывал с подобным визитом на тринадцати судах, что бы осталось от «стрелочек» на брюках? Или ты хочешь сказать, что они специально отутюжили брюки перед визитом на наше судно?
— А о чем они еще спрашивали? Что делали? — Ханслет говорил так тихо, что я услышал как резко стих шум двигателей таможенного катера, когда их прожектор осветил каменный пирс, находящейся приблизительно в полумиле. — Проявили к чему-нибудь повышенный интерес?
— Они ко всему проявили повышенный интерес… Но подожди-ка, подожди! Томас больше всего заинтересовался аккумуляторными батареями. Его поразило, что у нас их слишком много.
— Вот как? Действительно? А ты помнишь, с какой легкостью наши друзья таможенники, прощаясь, перемахнули на свое судно?
— Ну, это они проделывали тысячи раз.
— И у обоих руки были свободны. Они ничего не несли. А ведь должны были.
— Ну конечно! — Фотокопировальный аппарат. Я старею.
— Фотокопировальным аппаратом сейчас снабжены все таможенники? Чепуха! Да, но если наш приятель не делал там копий, значит, он занимался чем-то другим!
Мы прошли в радиорубку. Ханслет взял из ящика с инструментами отвертку и в течение минуты отвинтил винты верхней панели рации. Секунд пять он смотрел на то, что там творилось, потом перевел взгляд на меня и затем поставил панель на место. Да, этой рацией нам теперь долго не придется пользоваться — это было видно с первого взгляда.
Я отвернулся и уставился в темноту. Ветер крепчал, темное море тускло поблескивало, с юго-запада мчались белые «барашки». «Файркрест» сильно качало на якорной цепи. Я чувствовал себя смертельно усталым, но упорно всматривался во мглу. Ханслет предложил мне сигарету. Курить я не хотел, но тем не менее взял. Кто знает, может быть, она мне поможет. И тут же схватил Ханслета за запястье и посмотрел на его ладонь.
— Да, да, — сказал я. — Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник.
— Что ты имеешь в виду?
— Наш приятель со склонностью разбивать передатчики должен был помнить, что «кто за ремесло чужое браться любит, тот дело всё погубит». Примерно так один баснописец сказал. Не удивительно, что мышцы моей шеи судорожно сжимались всякий раз, когда Дюрран был поблизости. Где ты успел порезаться?
— Нигде.
— Все верно, но ты попрощался за руку с Дюрранном и на твоей ладони появилось кровавое пятно. Меня бы не удивило, если бы этот парень брал уроки у Питера Селлерса[3]. На «Нантсвилле» он говорил с южно-английским акцентом, на «Файркресте» — с ирландским. Интересно, сколько акцентов он сможет вытрясти из своей глотки. Я думал, что этот таможенник располнел, а, оказывается, униформу просто распирали мышцы. Ты обратил внимание, что он ни разу не снял перчатки, даже когда брал в руки стакан?
