Лорд Кирксайд, похоже, имел более твердый характер, чем его дочь и Мак-Ихерн с острова Эйлен Оран. Архиепископ Кентерберийский убедился в его жесткости на собственной шкуре.

— Благодарю вас, сэр. Очень любезно с вашей стороны, но у нас мало времени. Начинает смеркаться.

— Я понимаю, понимаю. Глупо с моей стороны. Но мне кажется, что надежды уже мало…

— Откровенно говоря, почти никакой. Но вы же понимаете, как все это бывает, сэр…

— Мы чтим людей, которые не сдаются до последнего. Всего хорошего, мистер Джонсон. — Он пожал мне руку и отвернулся. Его дочь колебалась какое-то мгновение, потом протянула ладонь и тоже улыбнулась. Порыв ветра разметал волосы, и, увидев ее улыбающейся, я подумал, что мечта о девушке по имени Дейрдре в конце концов не так уж призрачна.

— У нас осталось мало времени и бензина — такими словами встретил меня Уильямс. — Меньше чем через час станет совсем темно. Куда мы теперь, мистер Калверт?

— Летите над этой полосой травы, она использовалась в качестве взлетно-посадочной полосы для легких самолетов. Над краем обрыва сбросьте скорость, я хочу его внимательно осмотреть.

После того как Уильямс выполнил все, о чем я его попросил, мы летели на северо-восток еще минут десять.  После того как мы скрылись из глаз возможных наблюдателей на любом из этих островов залива Лох-Хоурон, мы описали большую дугу и полетели «домой».

  Мы шли на посадку в нашей бухте Песчаной. Машина вертикально снижалась. Солнце почти зашло и внизу с трудом различались контуры деревьев. Слабо серебрилась полоска песка, чернела воды бухты и там, где волны разбивались о рифы, была видна белая пена. Спуск мне показался довольно рискованным, садиться приходилось буквально вслепую, но Уильямс уверенно управлял машиной. Я ничего не понимал в вертолетах, зато достаточно разбирался в людях, чтобы понять, что волноваться с таким пилотом нечего. Меня больше волновал предстоящий мне путь к «Файркресту» через темный лес. Одно только меня успокаивало — мне не нужно было спешить к определенному часу.

Уильямс протянул руку, чтобы включить прожектора, но свет вспыхнул на долю секунды раньше. До того, как его пальцы коснулись выключателя. Свет мощного прожектора, установленного на берегу. Мгновение луч шарил по небу, а потом вдруг уперся точно в кабину вертолета. Я повернул голову в сторону, спасаясь от яркого, ослепительного света, и увидел как Уильямс вскинул руку, чтобы защитить глаза, а затем устало подался вперед, замерев на своем сиденье. Так он и остался сидеть на своем месте, мертвый. Я увидел, как окрасилась в красное его белая рубашка — кровь хлестала из большой раны на груди, и услышал свист пуль. В тот же момент я бросился вперед и вниз, пытаясь найти хоть какое-то иллюзорное укрытие от пулеметной очереди, которая прошила стекло. Вертолет, выйдя из-под контроля, резко снижался, вращаясь вокруг оси. Я попытался вырвать штурвал у мертвого Уильямса, но это оказалось бессмысленным — заглох двигатель, причем так резко, словно кто-то выключил зажигание. Больше ничего сделать было нельзя и я приготовился к удару. Удар оказался таким сильным, что я едва не отдал концы, потому что вертолет упал не в воду, а на риф.

Вертолет лежал на боку носом вперед, обтекатель кабины был в воде. Поверхность скалы, на которой лежала машина, под большим углом, почти вертикально, уходила в воду. Меня при ударе швырнуло под приборную панель. Я был слишком ошеломлен, слишком слаб, чтобы предпринять какие-либо реальные усилия, чтобы добраться до двери, которая оказалась вверху надо мной. Холодная вода текла сквозь разбитые стекла, заливая кабину. Какое-то мгновение стояла мертвая тишина. Лишь шум воды, вливавшейся в пробоины.  Затем пулемет заработал снова. Пули безжалостно дырявили вертолет. Два раза я почувствовал, как они чиркнули совсем рядом, и постарался спрятаться от них в холодной воде. Потом, вероятно, вследствие смещения центра тяжести от влившейся в пробоины воды, а также от ударов пуль вертолет скользнул по наклонной поверхности скалы в воду и двигался так, пока не уткнулся носом в морское дно.

Одно из самых глупых, но, тем не менее, весьма распространенных утверждений — смерть в воде тихая, мирная и довольно приятная. Ерунда! Умирать подобным образом страшно. Знаю, потому что испытал это удовольствие на собственной шкуре. Чувство такое, будто голову заполнили сжатым воздухом. Мои глаза и уши невыносимо болели. Нос, рот и желудок были полны соленой морской воды, а в клокочущие легкие словно вливали бензин, оставалось только ждать, чтобы кто-нибудь поднес к нему спичку. Может быть, если бы я открыл рот, и, чтобы избавиться от страшной боли в легких, сделал последний в своей жизни глоток, то конец наступил бы легко, мирно и приятно. Но поверить в это трудно.

Проклятую дверь заклинило. При тех метаморфозах, которые претерпела машина, сперва грохнувшись на риф, а потом съехав в море, это было неудивительно. Я толкал дверь плечом, тянул к себе, бил по ней кулаками, но она не подавалась. Кровь бухала у меня в ушах. Грудь сдавило, словно горячим обручем. Он сжимал мне ребра и легкие, видимо пытаясь выдавить из меня всю жизнь до капли. Я уперся ногами в приборную доску, схватился обеими руками за ручку двери и начал трясти ее с такой силой, на какую способен человек, знающий, что смерть близка. Дверная ручка оторвалась.  Вертолет, лежа на боку, упираясь носом в дно, находился почти в вертикальном положении и я, чисто инстинктивно, устремился через спинку кресла вверх в хвостовую часть фюзеляжа. И тут  мои легкие больше не выдержали. Смерть не могла быть страшнее этой агонии и я сделал один большой судорожный вдох, последний вдох в моей жизни. Но в мои легкие ворвалась не вода, они наполнились воздухом. Ядовитым воздухом, насыщенным парами бензина и масла, но все же это был воздух. В хвостовой части фюзеляжа на мое счастье образовалась воздушная пробка. Это был не острый, насыщенный солью воздух Западных островов, не пропитанный вином воздух Эгейского моря, не пропитанный запахом сосен воздух Норвегии или искрящийся шампанским воздух высокогорных Альп. Все, чем я дышал до этого, и все они, вместе взятые, были жидкой и безвкусной заменой этой чудесной смеси азота, кислорода, бензина и масла, которая собралась в неповрежденной задней части фюзеляжа вертолета, единственной части, которая не была изрешечена пулеметными пулями

Я сделал полдюжины глубоких вдохов-выдохов, чтобы унять огонь в легких, рев, шипение и головокружение в голове. Потом руками, попытался определить, на какое время мне хватит воздуха. Выходило, минут на пятнадцать.

Я вспомнил о дверях, через которые вертолет покидали те четырнадцать десантников, которых он перевозил. На одной из них машина сейчас лежит. А вторая, может быть, удастся ее открыть?    Сделав глубокий вдох, я нырнул.  Дверь обнаружилась быстро. Не дверь, а открытый ее проем. — Удар, который заклинил дверь пилота,  эту дверь просто откатил в сторону. Вынырнув, я позволил себе несколько раз глубоко вдохнуть-выдохнуть. На этот раз этот сжатый воздух не показался таким уж вкусным.

Убедившись, что смогу покинуть вертолет в любое время, я прекратил суетиться. Наверняка наверху меня ждут парни с автоматами. Если говорить о качестве проделанной ими работы, то ее можно охарактеризовать одним словом: добротная. Эти парни все доводили до конца, недоделок не оставляли. Сюда они могли прибыть только на судне, и следовательно, оно находится где-то поблизости. А за время, пока я был под водой, оно, должно быть, подошло еще ближе и встало над тем местом, где вертолет погрузился в воду. Я был убежден, что команда судна не сидит в кают-компании со стаканами виски, отмечая успех, а, наверняка, с оружием в руках освещает воду прожекторами, чтобы убедиться, что никто не вынырнул на поверхность.

Интересно, что я расскажу Дядюшке Артуру, если когда-нибудь вернусь на «Файркрест»? «Нантсвилл» я потерял, я был виноват в смерти Бейкера и Дельмонта. Настоящая причина появления «Файркреста» в этих водах стала известна неизвестному врагу — если это и не было очевидно после того, как фальшивые таможенники разбили наш передатчик, то, теперь это стало совершенно ясно — теперь, когда погиб старший лейтенанта Уильямса и вертолет, принадлежащий военно-морскому флоту. Из сорока восьми часов, данных мне Дядюшкой Артуром, осталось двенадцать, да и тех мне не видать, когда я доложу  шефу о случившемся. Дядюшка Артур выгонит меня со службы, с такими характеристиками, что меня не примут даже в самый захудалый отель на должность детектива. Но все это ерунда. Меня волновала не моя дальнейшая судьба, а то, что Дядюшка Артур без моей помощи не сможет соответствующим образом рассчитаться за смерть Бейкера, Дельмонта и старшего лейтенанта Уильямса. Ни один букмекер в стране не сделает ставку даже один к тысячи, что это Дядюшке удастся.