Однако два человека не смогли, видимо, подобно мне столь глубоко проникнуть во внутренний мир Скураса. Мак-Каллюм, шотландский адвокат, бледный от бешенства, поднялся на ноги, заплетающимся языком пробормотал, что неважно себя чувствует, и, пожелав спокойной ночи, удалился. Бородатый банкир последовал его примеру.

Скурас этого ничего не заметил. Он тяжелым взглядом задумчиво уставился в камин. Оба — и муж и жена — словно ослепли. Казалось, они увидели что-то в полыхающем огне камина. Фотография, лицевой стороной вниз, лежала на коленях Скураса,  не повернувшего головы даже когда вошел капитан Блэк и сообщил, что катер готов и может отвезти нас обратно на «Файркрест».

Очутившись на яхте, мы выждали, пока катер не удалился на почтительное расстояние, потом заперли дверь кают-компании, освободили прикрепленный к полу ковер и откатили его в сторону. Я осторожно поднял кусок газеты, лежавший на полу, и под ним, на тонком слое муки, увидел четыре отпечатка ног. После этого мы проверили обе каюты в носовой части, машинное отделение и лабораторию на корме. Все шелковые нити, которые мы с большим трудом натянули перед нашим отъездом на «Шангри-Ла», были порваны.

Судя по отпечаткам ног, на «Файркресте» побывали по меньшей мере двое. Для этого в их распоряжении был целый час, а мы с Ханслетом потратили еще час, чтобы уяснить, с какой целью они здесь орудовали. Мы не нашли ничего, абсолютно ничего, что бы хоть как-то указывало на цель их визита.

— Ну, — сказал я, — теперь мы, по крайней мере, знаем, почему нас пригласили на «Шангри-Ла».

— Думаешь, для того, чтобы все обыскать? Тогда это объясняет неисправность катера. Наверняка он был на ходу и возил сюда этих людей. — Ханслет, немного помолчав, продолжил. — Знаешь, у меня все же есть предположение, что они нашли то что искали. Я не совсем уверен… давай обсудим.

— Порассуждаем об этом завтра, ведь в половине четвертого я снова должен быть на ногах, а ты-то сможешь выспаться и днем. Когда в полночь будешь связываться с Дядюшкой Артуром, попроси его, чтобы он собрал все возможные сведения о команде «Шангри-Ла». И о враче, который лечил усопшую леди Скурас. Мне хотелось бы узнать об этой леди как можно больше. — И я перечислил, что я хотел бы знать. — А пока давай отведем нашу яхту к острову Гарв.

Я должен был выслушать Ханслета. Ради него самого. Но тогда я не мог знать, что Ханслет днем заснет навеки.

Вокруг было темно, хоть глаз выколи. Да действительно, вокруг царила чернота. Небо — черное, деревья — черные, а холодный порывистый дождь лишал малейшей возможности увидеть хоть что-нибудь. Чтобы узнать, что перед тобой дерево, надо было врезаться в него, а чтобы увидеть яму — в нее свалиться.

Ханслет в три часа тридцать минут разбудил меня, угостил чашкой чая и сказал, что Дядюшка Артур прилет вертолета организовал, но считает все это бесполезным и напрасной тратой времени. Это был один из редких случаев, когда я полностью был согласен со своим шефом.

Теперь мне казалось, что я все равно не найду эту проклятую «Песчаную» бухту. Никогда бы не подумал, что будет так трудно это сделать. И нельзя сказать, что мне приходилось преодолевать реки, бурлящие ручьи, карабкаться на скалы, спускаться в пропасти или продираться сквозь девственный лес: остров Торбей лишь слегка холмист и покрыт довольно редким лесом. Пересечь его от западного берега до восточного днем в хорошую погоду все равно что совершить легкую и приятную прогулку. Но сейчас я чувствовал себя восьмидесятилетним стариком и мое путешествие нельзя было назвать легкой и приятной прогулкой в хорошую погоду.

Трудности начались уже при высадке на побережье Торбея. Даже при ярком дневном свете там запросто можно свернуть себе шею, а при полной темноте это почти гарантировано. Представьте: надо протащить надувную лодку по мелководью метров двадцать. Скользкие, покрытые водорослями камни, некоторые были до двух метров в поперечнике. Упав в третий раз, я разбил фонарик, а в результате следующих падений, добавивших мне ссадин и шишек, та же участь постигла и компас, прикрепленный к запястью. Как ни странно, остался в порядке спаренный с ним глубиномер, который, как известно, бесценен, особенно когда нужно найти дорогу лесу в ночное время.

Выпустив воздух из лодки и спрятав ее вместе с насосом, я направился вдоль кромки берега, удаляясь от поселка Торбей. Это было вполне логично: идя таким путем, я рано или поздно окажусь в нужной мне бухте. Но поскольку берег был сильно изрезан маленькими бухточками, то было также логично, что, ничего не видя перед собой, я регулярно оказывался в воде. Выбравшись из воды в третий раз, я решил идти напрямую через лес. Причиной являлся не страх промокнуть, я уже промок до нитки, поскольку на мне был не костюм аквалангиста. Сидеть целый день в нем в вертолете — увольте. И не боязнь, что промокнут сигнальные ракеты, которыми я должен был дать знак вертолету, была тому причиной — они были тщательно упакованы. Я вслепую побрел через лес, так-как,  продолжая тащиться по побережью, добрался бы до места встречи не ранее полудня.

Не имея компаса, я мог ориентироваться только на направление ветра и общее расположение острова. Ураганный ветер с дождем дул с юго-запада. Поэтому, если я подставлю холодному хлещущему дождю затылок, то это поможет мне более-менее точно держаться верного направления. Кроме того, я помнил, что остров Торбей в этом месте имеет горбообразный холм, покрытый соснами и пролегающий в этом же направлении, так что всякий раз, когда чувствовал, что земля под ногами начинает вдруг опускаться или подниматься, сразу понимал, что сбиваюсь с курса. Но порывы ветра часто меняли направление, а холм это не идеально ровная поверхность — то спуск, то подъем — в результате из-за этих двух факторов я потерял много времени, выбирая правильную дорогу. 

В один прекрасный момент я спросил себя: сможет ли вертолет при таком дожде и ветре вообще добраться до бухты? В том, что он сумеет приземлиться, я не сомневался — бухта была хорошо защищена с трех сторон, но вот доберется ли он до бухты — это другой вопрос. Я имел лишь смутное представление о способностях вертолетов к маневру при той или иной силе ветра. И если вертолет на встречу не явится, то мне предстояло долгое путешествие назад на холодном, пронизывающем ветру, а потом долгое ожидание: только с наступлением темноты я мог попасть обратно на «Файркрест». Я начал сомневаться, успею ли я вовремя — на моих часах было уже полшестого — и я пустился бежать.

Минут через пятнадцать после того, как я, Бог знает сколько раз, наткнулся на деревья, я вдруг услышал шум вертолета. Сначала очень слабый, отдаленный, временами и вовсе исчезающий, он постепенно становился громче. Машина прилетела немного раньше назначенного срока, черт бы ее побрал! Вертолет приземлится, никого не найдет и улетит обратно. О моем душевном состоянии лучше всего свидетельствовало то, что в те минуты мне даже не пришло в голову, что сначала он должен будет отыскать бухту и только потом приземлиться; а отыскать ее в темноте он просто не сможет. На мгновение я подумал о том, чтобы зажечь сигнальную ракету, чтобы, по крайней мере, показать, где я нахожусь в данный момент. Я почти распаковал одну ракету, но потом снова упаковал ее. Договоренность была такая: зажечь огонь для указания места приземления. Если бы я сейчас зажег огонь, то вертолет сориентировался бы на него и подстриг винтом вершины сосен. Это был бы конец и для меня, и для вертолета, и для тех, кто в нем находится.

Я побежал быстрее. Мне несколько лет не доводилось бегать. Через пару сотен метров легкие начали посвистывать, а сам я пыхтеть как паровоз, разводящий пары. Тем не менее я продолжал бежать. Натыкался на деревья, спотыкался о корни, падал в мелкие грязные выбоины в земле. По лицу меня все время били низко свисавшие ветки, но из этих зол самым большим было то, что я постоянно натыкался на деревья. Не помогало даже то, что я вытянул руки вперед: все равно продолжал на них натыкаться. Тогда я поднял с земли сук и побежал, держа его перед собой, но независимо от того, в какую сторону я тыкал, деревья почему-то всегда попадались с другой стороны, и в конце концов у меня создалось впечатление, что я пересчитал все деревья этого проклятого острова. Тело болело так, что я казался себе кегельным шаром. Разница заключалась лишь в том, что шар сам сбивает кегли, в то время как мои кегли-деревья сбивали меня. Шум вертолета то затихал, то вновь усиливался. Одно мгновение я испугался, что он совсем улетел, но тем не менее вскоре я опять услышал рев двигателя. Постепенно небо на востоке начало светлеть, но различить контуры вертолета я еще не мог. Пилот тоже ничего не мог увидеть, так как с высоты земля ему казалась вообще черной.