— Обещаю.

— И потом, Каролина…

— Да, сэр?

— Мне не понравились твоя манера разговора и тон. Надеюсь, такое больше не повторится.

— Никак нет, сэр. Прошу прощения.

— Итак, сорок восемь часов. Докладывать в полдень и в полночь. — Раздался щелчок, и Дядюшка Артур отсоединился.

Когда я вышел на палубу, в небе серел тусклый рассвет, хлестал холодный дождь, дул пронизывающий ветер. Ханслет прятался от ветра на корме за надстройкой. Заметив меня, он показал на бледно мерцающий силуэт «Шангри-Ла». Там на носу, в рулевой рубке, горели огни:

— Как ты думаешь, что там происходит?

— Кому-то не спится, — предположил я. — Или проверяют, хорошо ли держит якорь. Уж не считаешь ли ты, что это наши ночные гости в настоящий момент ломают ломиками передатчик «Шангри-Ла»? А может, на яхте оставляют свет на всю ночь…

— Огни появились десять минут назад и — взгляни — потухли! Странно. Как разговор с Дядюшкой?

— Плохо. Сперва он выбросил меня со службы, но потом изменил свое мнение. У нас есть еще сорок восемь часов.

— Сорок восемь часов! Что ты хочешь успеть за это время?

— Один Бог знает! Сперва мне надо выспаться, да и тебе тоже. Во всяком случае, сейчас слишком светло для злоумышленников.

Уже в кают-компании, Ханслет невзначай сказал:

— Я тут подумал… Что ты скажешь о полицейском Макдональде? Я имею в виду молодого Макдональда.

— А почему ты спрашиваешь?

— Он выглядел таким подавленным, таким убитым, словно у него очень большие неприятности.

— Может быть, он, подобно мне, не любит подниматься среди ночи… А может быть, у него просто неприятности с девушкой? И если его неприятности любовного толка, то они меня совершенно не интересуют! Спокойной ночи!

Я должен был бы повнимательнее отнестись к словам Ханслета. Хотя бы ради него самого.

Как и любому другому, мне необходим сон. Десять, или даже восемь, часов сна, и я снова стал бы самим собой. Конечно оптимизма и жизнерадостности у меня бы не прибавилось, обстоятельства для этого были неподходящими, но я стал бы бдителен и проницателен, хотя бы на том уровне, который Дядюшка Артур называл нижней границей нормы. Но нужного времени мне не дали. Ровно через три часа после того, как заснул, меня разбудили. Только мертвец или абсолютно глухой не проснулся бы от шума и грохота, которые раздавались, казалось, прямо  возле моего левого уха.

— Эй, на «Файркресте»! Эй-эй! — А потом бум-бум-бум по борту яхты. — Могу я подняться на борт? Эй, на «Файркресте»!

Проклиная на чем свет стоит этого  идиота, я спустил ноги на пол и поднялся с койки, чуть не упав при этом. Чувство было такое, будто у меня всего одна нога, и вдобавок отчаянно болела шея. Глянув в зеркало, увидел небритое, изможденное лицо с неестественной бледностью и опухшими глазами, обрамленными большими темными кругами. Да,  все это вполне соответствует моему самочувствию.  Я поспешно отвернулся. Смотреть на такое с  утра было выше моих сил. Из соседней каюты доносился громкий храп Ханслета.  Человек с железными легкими продолжал рычать. Нужно было не медлить, а то он мог подняться на борт, не дождавшись разрешения. Я быстро натянул халат, повязал шейный платок и, кое-как  приведя волосы в порядок, поднялся на верхнюю палубу.

Там оказалось холодно, сыро и ветрено. Утро было серое, неприветливое, мрачное. И почему, черт возьми, они не могут дать мне поспать! Дождь лил косыми струями, барабаня по палубе. Ветер завывал в снастях, а крутые метровой высоты волны представляли опасность для средней величины яхты, но не для катера, который сейчас находился рядом с нами. Он был не таким большим, как «Файркрест», но имел застекленную каюту и рулевую рубку, сверкавшую и блестевшую инструментами и приборами, которые оказали бы честь крупной океанской яхте. На его корме свободно могла загорать целая футбольная команда.

Три матроса в черных дождевиках и в фасонистых французских бескозырках  с черными лентами держались баграми за стойки леерного ограждения «Файркреста». Полдесятка надувных резиновых баллонов препятствовали тому, чтобы «Файркрест» бился бортом о стоящую рядом посудину. Мне не нужно было читать название на бескозырках, чтобы понять, что это разъездной катер «Шангри-Ла»,  который обычно занимал большую часть палубы на корме этой яхты.

Коренастый, одетый в белую, отдаленно напоминающую морскую, форму с медными пуговицами, человек, держащий над головой зонт для гольфа, увидев меня, перестал стучать по борту «Файркреста» и заговорил:

— Ха! — Ни от кого за свою жизнь я не слышал этого слова, произнесенного так сочно. — Наконец-то появились! Заставляете себя ждать. Я промок до нитки. До нитки, понимаете? — Действительно, несколько капель на его куртке были заметны. — Можно мне подняться на борт?

Он не стал ждать моего разрешения, а с удивительной для его возраста и комплекции легкостью перепрыгнул на палубу «Файркреста» и направился впереди меня в рулевую рубку, что я счел довольно эгоистичным, ибо у него был зонтик, а на мне был только халат. Я последовал за ним и закрыл за собой дверь.

Это был невысокий человек, которому я бы дал лет пятьдесят пять, с загорелым ширококостным лицом, коротко подстриженными седыми волосами и густыми, такого же цвета бровями; у него был длинный прямой нос и рот, который выглядел так, словно его закрыли на застежку-молнию.

Темные блестящие глаза скользнули по мне, и если моя внешность и произвела на гостя впечатление, то он постарался это скрыть.

— Прошу простить, что заставил вас ждать, — извинился я. — Этой ночью нам не удалось поспать. В пятом часу на борт пожаловали таможенники, а потом было трудно заснуть. — Я всегда стараюсь говорить правду. Особенно в тех случаях, когда она может выплыть наружу. В этом случае я поступил правильно, заслуживая репутацию совершенно честного человека.

— Таможенники?… — Создалось впечатление, будто он хотел выругаться но сдержался. — Корчат из себя деловых, а на самом деле — настоящие бездельники. Говорите, среди ночи? Да не надо было их пускать на борт! Послать подальше — и все! Нет, это просто невыносимо! И чего же, черт возьми, они хотели? — Он производил впечатление человека, у которого уже были неприятности с таможенниками.

— Искали какие-то химикаты, которые были украдены прошлой ночью где-то в Эйршире. Но, разумеется, ничего не нашли.

— Идиоты! — Этим энергичным словом он поставил окончательную точку разговора о таможенниках и протянул мне руку. — Скурас… сэр Энтони Скурас.

— Петерсен. — Рукопожатие заставило меня вздрогнуть, и дело было не в его силе — просто массивные перстни, украшавшие его пальцы,  впились мне в ладонь. Я бы не удивился, обнаружив парочку колец и на больших пальцах. Но… чего не было, того не было. Я с интересом посмотрел на него.

— Сэр Энтони Скурас! Наслышан.

— Вряд ли слышали что-нибудь хорошее. Журналисты меня не любят, потому что знают, что я их презираю. Киприот, говорят они обо мне, наживший миллионы на морских перевозках благодаря жестокости. Верно. Был изгнан греческим правительством из Афин. Тоже верно. Осел в Великобритании и  получил рыцарское звание. Абсолютно верно, за благотворительность и общественную деятельность. Что ж, на деньги, можно купить все. Ближайший шаг: намечаю купить звание пэра, только в настоящий момент цены на рынке не очень привлекательные. Они неизбежно должны упасть. Можно воспользоваться вашим передатчиком? Вижу, он у вас есть.

— Что-что? — Внезапная перемена темы застала меня врасплох. И неудивительно, если вспомнить, как я себя чувствовал. Я не мог ему сказать, что передатчик не исправен, нужно было играть роль ничего не подозревающего гражданина. А вдруг Скурас из наших врагов.

— Нужен передатчик! Вы не слушаете последних известий? Пентагон прикрыл несколько крупных оборонных проектов. В результате цены на сталь падают… Я обязательно должен переговорить с моим биржевым маклером в Нью-Йорке — и немедленно!