В страшных романах с убийствами, действие которых происходит в старинных английских коттеджах, редко возникает сомнение относительно времени смерти. После беглого осмотра и многочисленных псевдомедицинских манипуляций добряк доктор опускает руку убитого и произносит: «Смерть наступила этой ночью в 23 часа 57 минут», — или что-нибудь в этом роде. Потом по его лицу скользит смущенная улыбка, говорящая о том, что он тоже всего лишь человек и может ошибаться в мелочах, и он добавляет; «Естественно, смерть могла наступить минуты на две раньше или позже». Врач, находящийся не на страницах детективного романа, сталкивается с более трудной проблемой. Он должен учитывать вес тела, телосложение, температуру окружающей среды, причину смерти и каждый из этих факторов сильно влияет на охлаждение трупа, так что предполагаемое время смерти может растянуться до нескольких часов.
Я не врач, и все, что я мог сказать о человеке, сидящем за столом, это то, что у него наступило трупное окоченение, которое пока не начало исчезать. Он был так же тверд, как человек, замерзший в сибирской тайге. Мертв несколько часов. Но сколько именно — я не имел ни малейшего представления.
На рукавах у него было по четыре золотые полоски, а это означало, что речь идет о капитане. Капитан в радиорубке? Капитана очень редко можно увидеть в радиорубке и никогда — на рабочем месте радиста. Он сидел понуро на своем стуле, наклонив голову набок, прислонившись спиной к кителю, свисавшему с крючка на переборке, а боком — к стенному шкафу. Трупное окоченение заставило его застыть в этом положении, но до того, как оно наступило, он в нормальных условиях должен был бы упасть вперед на стол или соскользнуть на пол.
Я не мог обнаружить никаких внешних признаков насилия, но предположить, что он умер естественной смертью в тот самый момент, когда хотел защитить свою жизнь с помощью кольта, было бы слишком. Я попытался усадить его прямо, но он не поддавался. Приложив усилие побольше, я услышал слабый треск рвущейся материи и тело упало на рабочий стол.
Теперь я знал, почему он умер и не свалился вперед. Он был убит оружием, которое и сейчас торчало из его позвоночника. Приблизительно между шестым и седьмым позвонком. Рукоятка этого оружия зацепилась за карман кителя, висевшего на переборке, и удерживала тело в таком положении.
За время моей профессиональной деятельности мне пришлось повидать изрядное число погибших той или иной смертью, но сейчас я впервые видел человека, который был убит обыкновенной стамеской. Самой обычной стамеской, шириной в сантиметр. На ее деревянную ручку была натянута еще одна — резиновая, видимо велосипедная, и такой структуры, что на ней не остается отпечатков пальцев. Стамеска вошла в тело на глубину не менее десяти сантиметров, и даже если ее отточили как бритву, все равно человек, нанесший удар, должен был обладать большой силой. Я попытался вытащить стамеску из трупа, но это мне не удалось. Кости или хрящи, пробитые острым инструментом, плотно смыкаются вокруг стали, и вытащить оружие бывает довольно трудно…
Видимо, убийца тоже пытался вытащить стамеску, но безуспешно. Поэтому я даже не стал напрягаться. Наверняка убийца не оставил бы оружие в спине, если бы мог его вытащить. Правда, у него мог быть целый набор стамесок, и он мог позволить себе роскошь оставить одну в чьем-либо позвоночнике.
Вообще-то эта стамеска мне не нужна. У меня есть своя, собственная. Правда, не стамеска, а нож. И я вынул его из ножен, пришитых к подкладке моей куртки возле самой шеи. Выглядел нож довольно безобидно — рукоятка десять сантиметров и, чуть короче, обоюдоострое лезвие. Оно было острым, как ланцет, и могло без особого труда перерезать толстый канат. Я посмотрел на него и перевел взгляд на дверь за столом, которая, должно быть, вела в каюту радиста, подошел к наружной двери, выключил верхний свет в радиорубке, затем выключил настольную лампу и, вынув из нагрудного кармана маленький фонарик, замер в ожидании у двери в каюту радиста.
Сколько времени я так простоял, сказать трудно. Может быть, две минуты, а может, и все пять. Да и зачем это мне, я тоже не знал. Себе я говорил, что жду, чтобы глаза привыкли к воцарившейся темноте. Но я отлично знал, что дело не только в этом. Возможно, ждал шороха, шепота, вообще чего-нибудь. А быть может, просто боялся? Боялся за себя? Возможно, не уверен. Возможно, я боялся того, что найду за этой дверью. Я взял нож в левую руку: я правша, но в некоторых случаях действую обеими руками с одинаковой сноровкой. Пальцы правой взялись за ручку двери.
Мне понадобилось двадцать секунд, чтобы открыть дверь настолько, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Но тут дверь заскрипела. Скрип был совсем тихим, и в нормальных условиях его не услышишь с двух метров, но мои нервы, натянутые как стальные струны, восприняли его как пушечный грохот. Причем пушка выпалила прямо над моим ухом. Я застыл, словно какое-то восковое божество. Даже находившийся рядом мертвец не был столь неподвижен. Я почувствовал, как дико заколотилось сердце, и с волнением подумал, что было бы неплохо, если бы оно билось потише.
Если даже кто-то и ждал меня в спальне, чтобы ослепить, а потом застрелить, заколоть ножом или всадить в меня стамеску, он отнюдь не спешил это сделать. Я снабдил легкие очередной порцией воздуха и бесшумно проскользнул в дверь. Фонарик я держал как можно дальше от себя в вытянутой в сторону руке. Когда какой-нибудь негодяй стреляет в человека с карманным фонариком в руке, он обычно метит в источник света — ведь человек обычно держит фонарь перед собой. Этому много лет назад меня научил коллега, которому как раз вытаскивали пулю из легкого, — он забыл принять элементарные меры предосторожности. И, как видите, поступил очень неумно. Поэтому я отвел фонарик подальше направо от себя, а левую руку с ножом отвел назад, готовясь ударить. Потом, страстно надеясь, что реакция того, кто находится в каюте, будет медленнее моей, я включил фонарик.
Да, в каюте находился человек, но с его реакцией, сейчас во всяком случае, все было о'кей. У него ее просто не было. Он лежал лицом вниз на койке с той бесформенной неподвижностью, которая присуща только мертвым. Я быстро осветил каюту. Кроме мертвеца, в ней никого не было, здесь, как и радиорубке, не было видно признаков борьбы. Но чтобы выявить причину смерти, мне даже не пришлось к нему прикасаться. То количество крови, которые вытекло из колотой раны на спине, не наполнило бы и чайной ложки. Удар стамеской был нанесен столь умело, что сердце остановилось почти мгновенно и кровотечение было только внутреннее.
Занавески были задернуты. Я обшарил фонариком еще раз — повнимательнее — переборки, мебель, пол. Не знаю, что я надеялся найти. Как бы то ни было, я ничего не нашел. Тогда я вышел из каюты, закрыл за собой дверь и так же безрезультатно обыскал радиорубку. При этом я ни разу не взглянул в лица мертвецов. И мне это было не нужно, ибо эти лица я знал так же хорошо, как и то лицо, которое видел каждое утро в зеркале во время бритья. Буквально неделю тому назад обладатели этих лиц вместе с моим шефом и мной ужинали в нашем любимом ресторане в Лондоне. Оба были в веселом, приподнятом настроении, но их обычная спокойная настороженность людей нашей профессии не покидала их даже тогда. И я был убежден, что они, находясь и на этом задании, были внимательны и бдительны, как всегда, но обычной осторожности в этом случае оказалось недостаточно, и они умолкли навеки. С ними случилось то, что рано или поздно случается почти с каждым человеком нашей профессии, это возможно случится и со мной, когда придет время. Ты умен, смел, силен и изворотлив, но когда-нибудь тебе попадется человек, который окажется более умным, более сильным и более изворотливым, и этот человек будет держать в руке стамеску, и весь твой накопленный годами опыт не будет стоить ничего, ибо ты даже не увидишь, как этот человек к тебе приблизится.
А ведь именно я послал этих людей на смерть. Непреднамеренно, несознательно, но в конце концов ответственность лежит на мне. Ведь это была моя идея! И родилась она в моем мозгу! Только в моем! И я сумел убедить своего вечно сомневающегося, скептичного шефа дать согласие — пусть без восторга, но все же. А своим ребятам — Бейкеру и Дельмонту — я сказал, что если они будут строго придерживаться плана, то с ними ничего не случится. Они поверили моим словам, вели себя строго в соответствии с моими инструкциями и теперь были мертвы. Не беспокойтесь, господа, верьте в меня, но не забудьте оставить, завещание!
