Здесь мне больше нечего было делать. Я послал своих людей на смерть, но повернуть время вспять был не в силах. Пора сматываться.
Я открывал наружную дверь точно с таким же чувством, с каким открывают дверь в подвал полный кобр и «черных вдов». Но кобры и «черные вдовы» — это маленькие, безобидные и даже милые существа по сравнению с некоторыми представителями человеческой породы, которые этой ночью свободно передвигались по палубе «Нантсвилла».
Широко открыв дверь, я некоторое время стоял не шевелясь. Дышал я ровно и неглубоко. В таких ситуациях минута кажется человеку длинной в жизнь. Я весь превратился в слух. Слышал, как бьются волны о борт корабля. Слышал металлические звуки якорной цепи, это «Нантсвилл», отрабатывая машиной, пытался ослабить ее натяжение, борясь с ветром и приливом, стараясь не сорваться с якоря. Слышал свист усиливающегося ночного ветра в снастях, а иногда и крик ночной птицы. Но все эти звуки свидетельствовали о покое и безопасности. А других — тайных, говорящих об опасности, — я не слышал. Ни дыхания, ни тихих шагов по металлической палубе, ни шелеста одежды — ничего. Если кто-нибудь меня и поджидает, то он обладает сверхчеловеческим терпением и выдержкой. И я боялся этого сверхчеловека, — с ножом, пистолетом или стамеской в руках. Я тихо переступил порог.
Мне не доводилось плыть в ночи по Ориноко в каноэ, на меня с дерева не бросалась анаконда и не обвивала своими кольцами, чтобы задушить. Но самое интересное, что не нужны ни Ориноко, ни каноэ, ни анаконда, чтобы испытать чувство, охватывающее человека в подобных обстоятельствах. Я его испытал, сделав лишь шаг по палубе. Звериная хватка двух рук, вцепившихся сзади в мою шею была настолько страшна, что я не испытывал такого страха не только наяву, но и во сне. На секунду меня парализовало от страха, а в голове промелькнула прежняя мысль — «рано или поздно это случается почти с каждым человеком нашей профессии.» Да, похоже мое время настало.
Я изо всех сил ударил назад правой ногой, но противник был готов к этому. Он встретил мой удар. Судя по всему, позади меня находился кентавр с копытами подкованными металлическими подковами — причем такими большими, какие мне еще ни разу в жизни не встречались. Боль была такая, что показалось, будто нога не просто сломалась, а буквально расщепилась. В ту же секунду, почувствовав его левую ногу позади моей, я нанес по ней удар сверху. Но его ступни в этом месте уже не было, а моя изо всей силы ударилась о железную палубу. И поскольку на ней была лишь тонкая резина костюма аквалангиста, то невыносимая боль пронзила меня насквозь до самой макушки. Я попытался сломать ему мизинцы, но не смог, поскольку душил он меня лишь большими и указательными пальцами, а все его остальные пальцы обеих рук были прижаты к ладоням. Указательные пальцы давили со страшной силой на мою сонную артерию. Наверняка я был не первым человеком, которого он душил таким образом, и если сейчас не предпринять что-либо, то я буду очередным трупом. В ушах у меня уже шумело, будто из них выходил воздух под большим давлением, цветные пятна и полосы мелькали перед глазами, становясь все больше и красочнее.
Меня спасали откинутый капюшон и воротник костюма аквалангиста, но если мой противник будет и впредь действовать с такой же энергией, то скоро добьется своей цели — задушит. Наполовину ему это уже удалось…
Резким движением я нагнулся вперед. Теперь его вес приходился мне на спину, но клещи не ослабли ни на йоту. В то же время он отставил ноги далеко назад. Это была интуитивная реакция на мой рывок, ибо он должен был предположить, что я попытаюсь схватить его за ногу. Но в тот же момент, выведя его из равновесия, я быстро развернулся, так что мы оба теперь оказались спиной к воде. Собрав все силы, я начал двигаться к борту — шаг, другой, третий — прибавляя скорость с каждым шагом, так как судно качнуло на этот борт. У «Нантсвилла» не было современного деревянного фальшборта, а было лишь леерное ограждение, состоявшие из трех рядов цепей. И вот на такую цепь повалился спиной мой душитель.
Если бы я ударился спиной о цепь, то наверняка бы переломил позвоночник или по меньшей мере сильно повредил позвонки, предоставив тем самым ортопеду работу на несколько месяцев.
Парень не крикнул, не застонал и вообще не издал ни звука. Возможно, это просто глухонемой, подумал я. Мне приходилось слышать о глухонемых, обладающих необычайной силой. Видимо, Господь Бог довольно своеобразно заботится о справедливости: лишая человека одного, он щедро наделяет его другим.
И тем не менее он оказался вынужденным разжать хватку и судорожно схватиться за цепь — иначе мы оба упали бы за борт в темные холодные воды Лох-Хоурона. Я отскочил и повернулся к нему, пытаясь разглядеть его. Спиной я прислонился к стене радиорубки. Мне была необходима какая-нибудь опора, пока жизнь не возвратиться в полупарализованную голову и полумертвую ногу.
Теперь я смог его увидеть. Довольно смутно — было слишком темно, — но я разглядел белеющее расплывчатым пятном лицо, руки и контуры тела. Я ожидал увидеть гиганта, но оказалось, что это не так, если конечно глазам можно было верить, ведь перед ними все расплывалось. Я различал в темноте коренастую, плотную фигуру. Он был ниже меня ростом. Но это еще ни о чем не говорило: Джордж Хакеншмидт[2] был ростом всего метр семьдесят пять сантиметров и весил девяносто килограммов, когда подбросил в воздух «Страшного турка», словно футбольный мяч. Он, чтобы поддерживать себя в форме, с мешком цемента весом четыреста килограмм скакал по рингу.
Я не страдаю, ненужной гордостью и могу без ложного стыда убежать от человека, обладающего даже худшими физическими качествами, чем я, а от этого парня я улепетнул бы, не раздумывая, со страшной скоростью. Но в данный момент я не мог этого сделать — моя правая нога не позволяла. Поэтому я вытащил нож. Держал я его перед собой, но так прикрыл ладонью лезвие, чтобы он не смог увидеть отблеска стали в слабом свете звезд.
Спокойно, обдуманно, как человек, который хорошо знает, что намеревается делать и ни на йоту не сомневается в успехе, он начал надвигаться на меня. Господь Бог знает, что я тоже ни на йоту не сомневался, что его уверенность была оправдана. Он приближался ко мне сбоку, вытянув вперед правую руку — так что я не мог достать его ногой. Какая-то у парня однообразная тактика. — Он опять нацелился на мое горло. Я выждал, пока его рука не очутилась на расстоянии удара, а потом с силой выбросил свою правую вверх. Наши руки встретились, и лезвие моего ножа прошло как раз по центру его ладони.
Нет, он отнюдь не был глухонемым. Последовали три коротких слова, которые я не решусь повторить. — Совершенно неоправданное оскорбление моих предков. Он быстро отступил, вытирая ладонь о костюм, чтобы потом начать каким-то звероподобным образом зализывать свою рану. Он смотрел на кровь, которая в слабом свете звезд казалась черной как чернила и сочилась с обеих сторон его ладони. Хорошо, что он, занятый этим, не заметил, что я оказался безоружным. — С ножом в руке я сделал пару шагов к своему противнику, но тут опять судно качнуло и я, чтобы не свалиться за борт, ухватился правой рукой за цепь леерного ограждения, при этом нож выскользнул из руки и упал на палубу. Хорошо еще, что не в воду, но наклоняться, искать его у меня времени не было.
— Ага, оказывается, у малыша есть ножичек! — сказал он тихо.
То как он это произнес, меня шокировало. Я ожидал услышать речь питекантропа. Но это был спокойный, приятный и почти лишенный акцента голос благовоспитанного англичанина, уроженца южных районов Англии.
— Что ж, придется отнять его! — Теперь он заговорил громче: — Капитан Имри? — Во всяком случае, это имя я услышал именно так.
— Тише ты, болван! — раздался с кормы чей-то раздраженный требовательный голос. — Неужели ты хочешь…
— Не беспокойтесь, капитан… — Человек не спускал с меня глаз. — Он здесь, у входа в радиорубку. Вооружен… У него нож. Но я его сейчас отниму.
