Я услышал крик и резкий стук автомата. Вероятно это Жак  что-то увидел. Возможно, ящичек с ракетами всплыл на поверхность, и он в принял его за меня. Это хорошо.  Ведь если они считают, что это я вынырнул и меня изрешетили, сделав похожим на швейцарский сыр, то искать меня на судне они не будут.

Я перемахнул через фальшборт, на мое счастье к нему была привязана довольно длинная веревка. Ухватившись за нее, я сначала уперся ногами в якорный клюз, а потом соскользнул и на цепь. Тут веревка кончилась. Этой ночью спортивным арбитрам надо было бы быть рядом со мной с секундомером: убежден, что я побил мировой рекорд по скоростному спуску по якорной цепи.

Вода была холодной, но, поскольку на мне был костюм аквалангиста, меня это мало трогало. Море неспокойное, прилив. И то и другое было как нельзя кстати. Я плыл вдоль левого борта «Нантсвилла» и никого не видел. Меня тоже. Основные действия происходили с другой стороны.

Мой акваланг, ласты и остальное снаряжение для подводного плавания были привязаны к баллеру руля. «Нантсвилл» загружен был только наполовину, поэтому привязано все было неглубоко под водой. При неспокойном море, да еще во время прилива надеть акваланг — дело нелегкое. Но мысль о Крамере и его гранатах меня подстегивала. Не говоря уже о том, что мне нужно было отсюда убираться побыстрее, так как предстоял длинный путь, и много дел по возвращении ждало меня.

Я слышал шум мотора шлюпки, которая бороздила воду вдоль правого борта. Он то нарастал, то затихал. Но близко ко мне лодка не приближалась. Выстрелов я больше не слышал, да и гранаты капитан Имри, видимо, решил не применять. Я привязал грузила к поясу и скользнул в темную, надежную глубь. Здесь я проверил направление по светящемуся компасу и поплыл. Минут через пять я вынырнул и поплыл дальше по поверхности, а еще через пять почувствовал, как ноги коснулись каменистого дна острова, где была спрятана моя резиновая лодка.

Я взобрался на скалы и посмотрел назад. Прожектор «Нантсвилла» все еще искал меня среди волн, шлюпка некоторое время еще тарахтела, затем ее стало не слышно. А через пять минут  я услышал звон якорной цепи — поднимали якорь.

Я спустил лодку на воду, сел в нее, вставил весла и поплыл в юго-восточном направлении. Я все еще находился в зоне действия корабельного прожектора, но обнаружить черную фигурку в черной лодке в этих черных волнах, это нереально.

Проплыв приблизительно с милю, я завел подвесной мотор. Вернее, попытался это сделать. Подвесной мотор у меня всегда работает превосходно, за исключением тех случаев, когда мне холодно, когда я промок и выбит из колеи… То есть когда я действительно нуждаюсь в его помощи, он не работает. Пришлось снова приняться за весла и грести, грести, грести… Мне казалось, что я греб целый месяц.

Я вернулся на «Файркрест» в три часа ночи.

— Калверт? — голос Ханслета был почти не слышен в темноте.

— Да… — Стоя надо мной на палубе «Файркреста», он скорее угадывался, чем вырисовывался на фоне ночного неба. С юго-запада пришли тяжелые тучи; на небе исчезли последние звезды. В воду шлепались большие тяжелые капли холодного дождя. — Помоги мне поднять лодку на борт.

— Как прошло?

— Потом. Сперва закончим с лодкой — Я поднялся по трапу, держа в руке линь, к которому была привязана лодка. Поднимаясь на палубу, я сильно хромал. Правая нога онемела и затекла, в ней снова появилась боль. Она едва могла нести тяжесть моего тела. — И пожалуйста, поспеши! Не исключено, что нам скоро нанесут визит.

— Так… значит события пошли по нарастающей, — сказал Ханслет задумчиво. — Дядюшка Артур будет этому рад.

Возражать было не время, хотя наш работодатель — контр-адмирал сэр Артур Арнфорд Джейсон, «Рыцарь-комондор ордена Бани» и обладатель многих других наград — отнюдь не будет этому рад, когда узнает подробности. Мы вытащили резиновую лодку, с которой капала вода, сняли подвесной мотор и отнесли лодку и мотор на нос яхты.

— Принеси пару водонепроницаемых мешков, — сказал я. — И начинай поднимать якорь. По возможности тише. Отключи тормоз якорной цепи и накрой лебедку брезентом.

— Мы отплываем?

— Люди, находящиеся в здравом уме, в нашем положении сделали бы именно так. Мы же остаемся. Ты только подними якорь до уровня воды, я привяжу к якорной цепи мешки с компрометирующими нас в глазах визитеров вещами, а потом мы снова  его опустим.

Когда он вернулся назад с мешками, я успел выпустить воздух из надувной лодки и освободится от акваланга и костюма аквалангиста. И то и другое я затолкал в один из мешков в вместе с грузилами, водонепроницаемыми часами с компасом и глубиномером. В другой мешок я засунул подвесной мотор, причем едва сдержался, чтобы не выбросить эту проклятую штуку за борт. Подвесной мотор сам по себе вещь довольно безобидная и может находиться на борту любого корабля. Но дело в том, что деревянная шлюпка, висевшая на кормовой шлюпбалке, уже могла похвастаться таким подвесным мотором и иметь второй запасной было бы подозрительно.

Ханслет включил электролебедку, и цепь стала медленно подниматься. Сама электролебедка работает бесшумно, но при подъеме якоря, шумят четыре источника. Первый источник — якорная цепь гремит, проходя через клюз. Второй — собачка тормоза издает щелчки, фиксируя каждое звено цепи. Третий — цепная звездочка лебедки цепляет очередное звено цепи. А четвертый — цепь грохочет, падая в цепной ящик. 

С первым из них мы ничего не могли поделать, но если отключить собачку тормоза и накрыть лебедку тяжелым брезентом, то уровень шума станет на удивление низким. Шум по воде разносился очень далеко, а ближайшее от нас судно было расположено всего в двухстах метрах. Уютная бухта Торбея была довольно узкой и мы чувствовали себя в ней не слишком уютно — не могли стать так, чтобы это расстояние было больше. А отойти подальше от берега  возможности не было, дело в том, что бухта была довольно глубокой, и якорная цепь в сто метров длиной, которой мы располагали, не позволяла нам этого.

Я услышал, как Ханслет нажал ногой на педаль:

— Якорь поднят.

— Зафиксируй тормоз, если якорь пойдет вниз, когда я буду привязывать, то я могу остаться без рук.  — Я подтащил мешки поближе, высунулся за борт и привязал их веревками к якорной цепи там, где она  покидала клюз за бортом. После этого сбросил мешки за борт, осторожно опуская их в воду.

— Сними цепь со звездочки, мы будем опускать ее вручную, чтобы не было грохота.

Опустить приблизительно семьдесят метров якорной цепи — работенка не из приятных для спины и рук. Не успев ее начать, я понял, что она явно не для меня. События этой ночи вконец меня измотали. Шея болела, нога ныла, и ко всему прочему меня начало лихорадить. Я знаю несколько способов, как получить красивый здоровый румянец, но работа в легкой одежде на холодном, сыром ветру осенней ночью в этих широтах, в их число не входит. Наконец эта работа была закончена, теперь если кто захочет установить, что прикреплено к нашей якорной цепи, то ему понадобится стальной скафандр и остальное водолазное снаряжение.

Мы спустились кают-компанию. Ханслет закрыл за нами дверь, прошел в темноте к иллюминаторам и задернул тяжелые занавески. Потом включил маленькую настольную лампу. Света она давала немного, и из опыта мы знали, что он не пробивается сквозь занавески. Мы не видели необходимости давать знать кому-либо, что мы бодрствуем среди ночи.

У Ханслета было смуглое, узкое и мрачное лицо с большим подбородком, густыми бровями и густыми же черными волосами. Сейчас оно было  бесстрастно и неподвижно, впрочем оно редко бывало другим.

— Тебе придется приобрести новую рубашку, — сказал он. — У этой воротничок теперь стал не по размеру. 

Я перестал растираться полотенцем и глянул в зеркало. Даже в этом скудном свете моя шея выглядела ужасно. Она распухла, сияла всеми цветами радуги и имела четыре большие ссадины там, где большой и указательный пальцы того парня впивались в нее. Синие, зеленые и красные — такие долго не заживут.