— Вы очень любезны, сэр Энтони. Мы получили огромное удовольствие. Ваше угощение бесподобно. — Я сделал вид, что пропустил все эти разговоры мимо ушей. — Но сейчас нам лучше отправиться к себе. Ветер все усиливается, и мы с Ханслетом думаем отвести «Файркрест» под защиту острова Гарв.^{3} — Я поднялся, подошел к иллюминатору и откинул штору. Она была тяжелой, как театральный занавес. Неудивительно, что Скурасу нужны стабилизаторы для яхты при такой дополнительной тяжести. — Мы оставили навигационные огни и свет в каютах, чтобы увидеть, не отнесло ли яхту. Сегодня вечером нас уже изрядно…

— Уходите? Так скоро? — Голос был неподдельно обеспокоенным. — Ну, конечно, если вы беспокоитесь… — Скурас нажал на кнопку, но не ту которой вызывал стюарда, и, спустя секунд тридцать, дверь в салон открылась и вошел капитан «Шангри-Ла» — мистер Блэк — человек маленького роста, с обветренным лицом, на рукавах его кителя сияли две золотые нашивки. Он и Скурас сопровождали нас во время краткой экскурсии по яхте, когда нам показали испорченный передатчик. Не было никакого сомнения, что он полностью выведен из строя.

— Капитан! Распорядитесь, пожалуйста, подготовить катер. Мистер Ханслет и мистер Петерсен хотят как можно быстрее вернуться на «Файркрест».

— Хорошо, сэр. Только боюсь, что быстро не получится, сэр.

— Не получится? — Старина Скурас умел хорошо изображать недовольство при полном его отсутствии.

— Опять барахлит. И по той же причине, — извиняющимся тоном сказал капитан Блэк.

— Чертовы карбюраторы! — выругался Скурас. — Вы были правы, капитан, полностью. Это последний катер с бензиновым двигателем, который я купил. Сообщите мне, когда сможете подать катер. И, кроме того, выставите матроса, который бы наблюдал за «Файркрестом». Мистер Петерсен утверждает, что у него якорь плохо держит.

— Можете не беспокоиться, сэр. Все сделаем.

Блэк повернулся кругом и вышел. Не понял, кого это он успокаивал, меня или Скураса?

Скурас еще какое-то время пел гимны дизельным моторам и поносил работающие на бензине. Потом заставил меня и Ханслета еще выпить, игнорируя мои протесты. Я упирал на то, что мне еще предстоит вести яхту к острову Гарв. Около девяти Скурас снова нажал на очередную кнопку, вмонтированную в подлокотник его кресла, и сразу автоматически открылись дверцы шкафа, обнажившие экран большого телевизора.

Дядюшка Артур не подвел меня. Диктор, передающий последние известия, как раз драматически описывал сообщение полученное с терпящего бедствие учебного судна «Морей Роуз». В нем говорилось, что судно, вышедшее из Кайл-оф-Лохалша, потеряло ход и медленно погружается в воду где-то к югу от острова Скай. Точные свои координаты «Морей Роуз» передать не успела, связь с судном оборвалась. На рассвете начнутся поисковые акции, в которых будут участвовать морские и воздушные силы.

Скурас выключил телевизор:

— На море действительно развелось слишком много дураков, которых нельзя выпускать из бухты при малейшем ветерке! Кстати, кто-нибудь помнит, что говорилось в последнем прогнозе погоды?

— В последних известиях для моряков в семнадцать часов пятьдесят минут предупредили, что надвигается шторм. Ветер — восемь баллов, — спокойно сказала Шарлотта Скурас. — Ветер юго-западный.

— С каких это пор ты интересуешься сводками погоды? — поинтересовался Скурас. — И с каких пор ты слушаешь радио? Ах да, конечно, дорогая, совсем забыл: тебе ведь здесь нечем заняться! Так-так, сила восемь баллов и ветер юго-западный? Это означает, что яхта, идущая с Кайл-оф-Лохалша, движется навстречу шторму. Совсем с ума сошли! И у них есть радиопередатчик — они ведь послали сообщение. Это еще раз доказывает, насколько они глупы. Сумасшедшие какие-то, раз,  выслушав сводку, они направились в море несмотря ни на что. Да, в море, как и везде, полно глупцов.

— Может быть, как раз в этот момент эти глупцы погибают, а может, уже погибли, — заметила Шарлотта. Тени под ее карими глазами, казалось, стали еще темнее. В этих глазах зажегся мрачный огонь.

Секунд пять Скурас неподвижно смотрел на нее. И я почувствовал, что если сейчас щелкнуть пальцами, то этот щелчок прозвучит как пистолетный выстрел — настолько накаленной была атмосфера. Потом он со смехом повернулся ко мне:

— Только взгляните на эту женщину, Петерсен! Какое у нее сострадание, какое поистине материнское чувство ко всем людям! А вот своих детей у нее нет. Скажите, Петерсен, вы женаты?

Я улыбнулся в ответ, раздумывая, что сделать: выплеснуть виски ему в лицо или стукнуть чем-нибудь тяжелым. Но я все-таки еще не совсем сошел с ума, ведь тогда придется добираться до «Файркреста» вплавь. Поэтому, продолжая улыбаться, я ответил:

— Это обычная история, сэр Энтони. Мне тридцать восемь, и у меня еще не было возможности это сделать. Тем женщинам, которые нравились мне, не нравился я, и наоборот.

Это не совсем соответствовало истине. Я был женат, но мой брак не продлился и  двух месяцев. С ним покончил водитель «Бентли», который,  по заключению врачей, до этого влил в себя по меньшей мере бутылку виски. На память об этом событии у меня на левой стороне лица остался страшный шрам. Именно после этого Дядюшка Артур переманил меня к себе, уговорив бросить работу в фирме специализирующейся по подъему затонувших судов. После этого ни одна нормальная девушка не захотела бы выйти за меня замуж, если бы узнала, чем я теперь занимаюсь. Да и узнать она этого не могла, по условиям контракта  я не мог ей сказать этого до свадьбы. Да и шрам конечно…

— А я вижу, вы не дурак, не торопитесь надевать на себя такое ярмо — улыбнулся Скурас, — надеюсь я не обидел вас, сказав так. — Можно было подумать, что этот денежный мешок действительно боялся кого-то обидеть. Его рот, похожий на застежку-молнию, немножко изменился во время следующей фразы и застыл в форме, которую я бы назвал ностальгической улыбкой. — Но я, разумеется, шучу, брак это не всегда плохо. Человек может быть счастлив в браке… Шарлотта?

— Да? — Карие глаза миссис Скурас были само внимание.

— Ты не могла бы кое-что принести из нашей каюты.

— Может быть, стюард…

— Моя дорогая, ведь речь идет о предмете личного характера. Я имею в виду фотографию, стоящую у меня на туалетном столике.

— Что? — Она внезапно выпрямилась, а руки ее так сжали подлокотники кресла, словно она собиралась вскочить. Метаморфоза произошла в этот момент и со Скурасом. Улыбка в глазах уступила место мрачному, жестком и холодному взгляду. Это длилось всего какое-то мгновение. Заметив это его жена резко поднялась, при этом короткие рукава ее платья задрались почти до плеч. Она быстро и элегантно их поправила.  И все же недостаточно быстро — в течение двух секунд мне были  видны сине-красные кровоподтеки на ее предплечьях. Полностью опоясывающие руку, а не такие, которые возникают вследствие удара или надавливания. Такого рода кровоподтеки остаются только после веревки.

Скурас снова улыбался. Он нажал на кнопку звонка, чтобы вызвать стюарда с выпивкой. А Шарлотта поднялась и, не сказав ни слова, быстро вышла из салона. На какое-то мгновение я даже засомневался: не почудились ли мне все эти синяки, однако пришел к выводу, что все это я в действительности видел. В конце концов я получал деньги не за то, чтобы мне что-то чудилось.

Вскоре женщина вернулась. В руке у нее была фотография в рамке, размером приблизительно пятнадцать на двадцать сантиметров. Она передала фотографию Скурасу и быстро села в свое кресло. На этот раз она была очень осторожна с рукавами, но старалась не привлекать к этому внимания.

— Господа, это фотография моей первой жены. Мы были женаты тридцать лет. Брак это не всегда плохо. Посмотрите на Анну, мою жену, господа. Мы были счастливы. 

Фотографию стали передавать из рук в руки. На ней темноглазая, темноволосая женщина улыбалась, благодаря чему еще больше выделялись ее высокие славянские скулы. Первым моим побуждением было желание сбросить Скураса с кресла и затоптать. Этот негодяй во  всеуслышанье заявил, что держит на прикроватной тумбочке фотографию бывшей жены. Мало того он заставил при гостях нынешнюю жену принести эту самую фотографию, подвергнув ее тем самым унижению. А следы от веревок на руках…  Но мое это желание немного поубавилось, когда я увидел что старый негодяй говорил от чистого сердца, со слезами в голосе и глазах. Если это была актерская игра, то это была самая великолепная игра, которую я когда-либо видел, слеза, скатившаяся из его правого глаза, была бы достойна премии «Оскар». А если это игрой не было, то возникало даже некоторое сочувствие к этому старому одинокому человеку, на мгновение забывшему об окружающих, остановившему свой внутренний взор на той, которую любил, любит и всегда будет любить, но которую никогда больше не увидит. Но сочувствие, и гораздо большее, вызывала гордая и униженная Шарлотта Скурас, которая, застыв, смотрела на огонь в камине.  Наличие этого подобия сочувствия к Скурасу помогло мне    сдержать свои эмоции.