Со стороны правого борта висели два Сезанна, со стороны левого — два Ренуара. Но среди этой вызывающей роскоши картины чувствовали себя не к месту, им явно хотелось оказаться на камбузе. Откровенно говоря, нам с Ханслетом — тоже. Дело было не только в нашем внешнем виде, хотя наши спортивные куртки и шейные шелковые платки не очень-то вписывались в ансамбль с черными «бабочками» и смокингами хозяина и гостей. А в том, что разговоры велись в основном об облигациях, ценных бумагах, крупных сделках, миллионах и еще раз миллионах долларов, а подобное деморализующе действуют на тех, кто живет на одну зарплату.

Правда, не нужно обладать гениальным умом, чтобы понять, что беседу затеяли не из желания унизить нас. Просто для этих людей все эти вещи были неотъемлемой частью их жизни и, следовательно, основной темой разговоров.

Все было внешне в высшей степени презентабельно. Глубокие кресла навевали мысли об уюте и покое. В камине, который здесь вовсе не был нужен, полыхал огонь. Скурас был веселым и приветливым хозяином. Стаканы не пустели — достаточно было нажать на кнопку звонка, как сразу появлялся стюард в безупречно белой куртке, который молча наполнял стаканы и так же молча уходил. Все было чертовски уютно, роскошно и мило. Но, по истечении некоторого времени, смысл некоторых высказываний Скураса стал вызывать еще у некоторых присутствующих, помимо нас, желание оказаться на камбузе или вообще подальше отсюда. По меньшей мере еще двое — лысоголовый, с козлиной бородкой банкир Генри Бискарт и крупный, грузный шотландский юрист Мак-Каллюм — стали чувствовать себя так же неуютно, как и мы.

За сорок пять минут Скурас наполнил свой стакан в четвертый раз. Он улыбнулся жене, которая сидела в кресле напротив него у камина, и поднял бокал, произнеся тост:

— За твое здоровье, дорогая. И за терпение, с которым ты относишься ко всем нам! Для тебя это утомительная, очень утомительная скучная поездка. Прозит.

Я посмотрел на Шарлотту Скурас. И все посмотрели на нее, одну из самых знаменитых актрис в Европе. Ей было где-то под сорок, ни особо молодая, ни особо красивая,  ее фигура начала уже увядать. Все это было не важно, ибо все возмещал ее талант. Мужчины до сих пор оборачивались и смотрели ей вслед, мужчины всегда будут пожирать ее глазами, даже если она окажется в инвалидном кресле. Ее лицо манило: живое, страдающее, думающее, чувствующее; оно могло смеяться и плакать, а карим умным и усталым глазам можно было дать тысячу лет. Лицо, в каждой линии и морщинке которого было больше ума и характера, чем у целого батальона коротко остриженных современных девиц. Под ними я подразумеваю тех, чьи портреты из недели в неделю печатают иллюстрированные журналы, тех, которые смотрят на вас с обложки красивыми гладкими лицами и нарисованными пустыми глазами. Если бы этих див посадить в одно помещение с Шарлоттой Скурас, то на них вообще бы никто не обратил внимания. Портреты на конфетных коробках никогда не составят конкуренцию картине, написанной большим мастером.

— Очень мило с твоей стороны, Энтони. — У Шарлотты Скурас был низкий голос с легким иностранным акцентом, на ее усталом лице появилась натянутая улыбка, которая как нельзя более соответствовала в этот момент синим кругам под ее глазами. — Но я никогда не скучаю. Честно. Ты же знаешь.

— Даже в такой компании? — Улыбнулся Скурас своей широкой улыбкой. — Здесь на суровом Севере, среди моих управляющих? Разве не лучше тебе было бы в круизе по Средиземному морю со своими друзьями голубых кровей? Разве может здешний климат сравнится со средиземноморским? А  люди? Вот ты Джон, можешь ли ты сравниться с молодым виконтом Хорли? Я имею в виду того, у которого опилки к голове, но зато пятнадцать миллионов фунтов стерлингов в банке. 

Джон Доллман генеральный директор пароходной компании Скураса находился рядом. Высокий, тонкий, в очках; его жидкие волосы были еще жиже, чем казались на первый взгляд, а лицо выглядело небритым, что, конечно, не соответствовало действительности. 

— Боюсь, сэр Энтони, мне будет не по силам с ним тягаться. — У Доллмана были хорошие манеры, как и у Скураса. Он, видимо, еще не почувствовал всей необычности поведения Скураса. — У меня гораздо больше мозгов, гораздо меньше денег, а способностей поддерживать легкую и веселую беседу вовсе нет.

— Молодой Хорли действительно душа каждой вечеринки. Особенно, когда на ней нет меня, — задумчиво сказал Скурас. Потом он посмотрел в мою сторону. — Вы знаете его, мистер Петерсен?

— Слышал. Но не знаком. Я в этих кругах не вращаюсь, сэр Энтони. — Я был сама вежливость.

— Гм… А что ты скажешь об этих двух наших друзьях, Шарлотта? — Скурас снова широко и дружелюбно улыбнулся своей жене, кивнув на двух мужчин, сидевших поблизости от меня.

Один из них — Герман Лаворский. Высокий веселый мужчина с блестящими глазами, раскатистым смехом и бесконечным запасом пикантных анекдотов. Как мне сказали, он являлся финансовым консультантом Скураса. Но я ни разу в жизни не видел человека, который бы настолько не подходил для этой роли. Видимо, по этой причине он и был отличным знатоком в своей области.

Другой сосед — лорд Чернли. Несмотря на титул, он был вынужден работать маклером в Лондоне, чтобы иметь соответствующие доходы. Человек средних лет, но уже начавший лысеть, с замкнутым лицом и густыми висячими усами — такие когда-то были в моде на Диком Западе, шляпа-котелок ему очень бы подошла.

— Прости, но я не понимаю. — Шарлотта Скурас посмотрела на своего супруга спокойно, без тени улыбки.

— Да брось! Ты же отлично меня понимаешь. Я говорю о том что здесь собралась неподходящая компания, для такой молодой и привлекательной женщины, как ты. — Он взглянул на Ханслета. — Как вы считаете, мистер Ханслет, моя супруга действительно молода и обаятельна?

— Вы сами это знаете, сэр Энтони. — Ханслет откинулся в кресле, соединил пальцы рук, как это делают образованные люди во время размышлений. — Да и что такое молодость? На это трудно ответить. — Он с улыбкой посмотрел на Шарлотту Скурас. — Во всяком случае, леди Скурас никогда не постареет. А насчет обаятельности, так этот вопрос вообще излишний. Для десяти миллионов европейских мужчин и для меня в их числе леди Скурас была самой обаятельной актрисой своего времени.

— Была, мистер Ханслет? Была? — Старина Скурас подался вперед. Его улыбка напоминала тень той, что была вначале. — А в последнем фильме, мистер Ханслет?

— Продюсеры, должно быть, наняли самих плохих операторов в Европе — На смуглом пиратском лице Ханслета не дрогнул ни единый мускул. Он с улыбкой посмотрел на Шарлотту. — Простите меня, леди Скурас, за подобную сентенцию.

Если бы у меня в тот момент в руке был меч и право его использовать, я бы, не задумываясь, произвел Ханслета в рыцари. Правда, после того, как нанес удар Скурасу.

— Да, я вижу в наше время еще остались рыцари, — улыбнулся Скурас. Почти всем присутствующим, я думаю, было неловко, Мак-Каллюм и Бискарт, бородатый банкир, даже заерзали в креслах.  А Скурас продолжил: — Мои дорогие, Чернли и Лаворский, я никоим образом не хотел вас оскорбить, просто я хотел сказать, что вы плохая замена таким блестящим личностям, как… ну этот молодой американский нефтепромышленник, или Доменико, испанский граф и любитель астрономии, который обычно приглашал тебя, моя дорогая, на корму полюбоваться на звезды над Эгейским морем. — Он снова посмотрел на Чернли и Лаворского. — Мне очень жаль, господа, но развлекать дам вы явно не приспособлены.

— Не знаю, должен ли я оскорбиться, — заметил Лаворский лениво. — У нас с Чернли имеются свои плюсы. А кстати, что-то я уже давно не видел молодого Доменико. — Последняя реплика была явно не к месту. Потому что улыбка сразу исчезла с лица Скураса и он хмуро произнес: 

— И не увидите. Во всяком случае, на моей яхте и в моем доме. — Пауза. — А также поблизости от всего, что мне принадлежит. Я пообещал ему, что узнаю цвет его благородной кастильской крови, если когда-нибудь увижу его снова. Я должен извиниться. Не стоило портить вечер упоминанием о такой швали. Мистер Ханслет, мистер Петерсен, ваши стаканы пусты.