— Временами он действительно сама скромность, — вынужден был признаться я.

— За прошедший час он рассказал мне о вас несколько историй. Думаю, для меня большая честь быть с вами.

— Даже если в результате не получите четыреста тысяч фунтов или сколько их там будет?…

— Даже если не получу ни пенса! Так куда теперь, Калверт?

— Домой, если вы сможете его найти.

— На Крейгмор? Ну, это можно. — Он затянулся своей сигарой и поднес ее кончик поближе к глазам. — Видимо, придется загасить. Этот туман начинает лезть во все щели, так что я плохо вижу даже стекла рубки, не говоря уже о том, что за ними. А Дядюшка Артур заставляет себя ждать, вы не находите?

— Дядюшка Артур допрашивает пленных.

— Не думаю, что он сможет вытрясти что-нибудь из них.

— Я тоже. Оба пленника явно в плохом настроении.

— Я понимаю, прыгать с пирса на палубу не так уж легко. Тем более, когда яхту качает, а руки связаны.

— Два небольших перелома, только и всего, — сказал я. — Могло быть и хуже. Они могли вообще не попасть на палубу, а угодить за борт.

— Тоже верно, — согласился Хатчинсон. Он выглянул в боковое окно рубки и, постояв так, заключил: — Сигара не виновата. Поэтому нет смысла ее гасить. Видимость равна нулю. А если я говорю, что она равна нулю, так оно и есть. Придется плыть вслепую, по приборам. Можете зажечь свет в рубке. С ним даже лучше. Можно рассмотреть карты, да и с эхолотом обращаться проще.  На работу радара это также никак не повлияет. — Когда я включил свет, Тим недоуменно уставился на меня. — Что, черт возьми, за балахон на вас?

— Это ночной халат, — объяснил я. — У меня три костюма, и все три мокрые насквозь,  испорчены окончательно. — В это мгновение в рубке появился Дядюшка Артур, и я поинтересовался: — Вам сопутствовала удача, сэр?

— Один из них потерял сознание. — Казалось, Дядюшка Артур был не очень доволен собой. — А другой стонал так громко, что я не слышал собственного голоса. Ну, Калверт, рассказывайте!

— Что же мне рассказывать, сэр? Я как раз хотел идти спать. Я же обо всем доложил.

— Половину слов из тех нескольких фраз, которые вы отчеканили, я не расслышал из-за криков этого проклятого парня! — холодно сказал он. — Я должен знать все, Калверт.

— Но я чувствую себя совсем слабым, сэр.

— Я знавал минуты, когда у вас усталость как водой смывало, Калверт. Вы ведь отлично знаете, где находится виски.

Хатчинсон осторожно кашлянул.

— Адмирал, если позволите, я тоже хотел бы…

— Ну конечно, конечно! — сказал Дядюшка Артур совершенно другим тоном. — Разумеется, мой мальчик! — Этот мальчик был на полторы головы выше Дядюшки Артура. — И уж поскольку вы пойдете за виски, Калверт, то принесите порцию и мне. Только простую, а не двойную. — Иногда Дядюшка Артур бывал просто невыносим со своими уточнениями.

Минут через пять я пожелал им спокойной ночи. Дядюшка Артур был не совсем доволен. Мне показалось, он посчитал, что я выпустил из рассказа все волнующие и существенные моменты. Но я валился с ног от усталости и мне было не до подробностей, я устал, как старуха с косой после Хиросимы. По дороге я заглянул к Шарлотте Скурас. Она спала как мертвая. На мгновение я вспомнил аптекаря из Торбея — сонный, близорукий, как сова, которому к тому же много за восемьдесят. Может быть, он ошибся и она заснула вечным сном? Как-никак на Гебридах не так-то легко приобрести хороший опыт в изготовлении сильнодействующего снотворного.

Но я был несправедлив к старику. После прибытия, благодаря сказочным способностям Хатчинсона благополучного, в так называемую гавань Крейгмора, чтобы разбудить Шарлотту, понадобилось меньше минуты. Я попросил ее, сделав вид, что не знаю, что она спала одетой, одеться и сойти на берег. Через пятнадцать минут мы оказались в доме Хатчинсона, а еще через четверть часа — после того, как мы с Дядюшкой Артуром, как смогли, наложили шины на переломы пленных и поместили их в комнату с единственным окошечком в потолке, через которое не мог бы улизнуть никакой иллюзионист, — я уже лежал в постели. Судя по всему, эта комната должна была принадлежать председателю Комитета Крейгморской картинной галереи, поскольку лучшие картины он оставил себе. Я начал засыпать, но тут дверь внезапно отворилась, и вспыхнул свет. В полусне я приоткрыл глаза и увидел, как Шарлотта Скурас тихо прикрыла за собой створку.

— Уходите! — сказал я. — Я хочу спать.

— Может быть, вы все-таки разрешите войти? — спросила она. Потом увидела картины, и губы ее искривились в подобии улыбки. — На вашем месте я бы не стала гасить свет. Такие сюжеты.

— Видели бы вы те, что в шкафу. — Медленно и с трудом, но глаза у меня открылись полностью. — Прошу простить, но сегодня я не в форме — боюсь вас разочаровать.

— Дядюшка Артур в соседней комнате. Если что, всегда можете можете позвать его на помощь. — Она посмотрела на изъеденное молью кресло. — Я могу присесть?

Она села. На ней было все то же белое платье, а волосы оказались аккуратно зачесанными. Правда, в голосе слышалась легкая ирония, но по лицу ничего нельзя было понять. В умных карих глазах, которые знали все о жизни, любви и радостях и которые когда-то сделали ее одной из популярнейших актрис, сейчас нельзя было увидеть ничего, кроме печали, отчаяния и страха. Теперь, когда она избавилась от супруга и его сообщников, ей нечего было бояться, и тем не менее страх все еще жил в ее сердце. Я это видел ясно. Морщинки под глазами и вокруг рта, выглядевшие когда-то такими очаровательными, когда она улыбалась или смеялась, теперь выглядели так , что казалось, она никогда больше не будет ни улыбаться, ни любить. Это было лицо Шарлотты Скурас, изможденное, усталое, чужое и ничто в нем не напоминало Шарлотту Майнер. Я предполагал, что ей сейчас, должно быть, лет тридцать пять, но выглядела она старше. И тем не менее, когда она, съежившись, села в кресло, для меня больше не существовало картинной галереи Крейгмора.

Она глухо спросила:

— Вы мне не доверяете, Филипп?

— О Боже ты мой! К чему такие слова? Почему это я должен вам не доверять?

— Скажите прямо. Не увиливайте. Вы не хотите отвечать на мои вопросы. Нет, не так. Вы отвечаете на них. Но я достаточно понимаю людей, чтобы почувствовать, что вы говорите мне только то, что хотите сказать, а не всю правду. Почему, Филипп? Что я сделала, что вы лишили меня своего доверия?

— Вы хотите сказать, я говорю вам неправду? Что ж, сознаюсь, что иногда я не говорю всей правды, иногда приходится и солгать. Но это только в том случае, если здесь замешана профессиональная необходимость, только тогда. Но если долг службы вывести за скобки, то я бы никогда не стал лгать такому человеку, как вы. — Я говорил совершенно серьезно. Я действительно не хотел ей лгать — разве только для ее же пользы. А это совсем другое дело.

— А почему вы не стали бы лгать такому человеку, как я?

— Даже не знаю, как вам это объяснить. Я мог бы сказать, что обычно не лгу милым и привлекательным женщинам, к которым питаю глубокое уважение. Вы, конечно, могли бы про себя с усмешкой подумать, что это банальное утверждение, верить ему не стоит и затаить на меня по этому поводу обиду. И были бы неправы, но как вас в этом убедить я не знаю.  Я мог бы объяснить это тем, что мне невыносимо видеть, как вы сидите здесь полностью опустошенная, не знающая, где можно было бы преклонить голову, не имеющая человека, на которого можно было бы положиться. Но, боюсь, мое такое объяснение тоже может прозвучать как оскорбление. Я мог бы сказать, что не лгу друзьям. Но такая женщина, как Шарлотта Скурас, не может быть другом правительственному агенту, который за зарплату вынужден убивать, и вы бы восприняли это негативно. Шарлотта, поверьте — я хочу, чтобы вы были убеждены лишь в том, что с моей стороны вам не грозит опасность и что пока вы будете находиться поблизости, я сведу любой возможный для вас риск к минимуму. Неужели, ваша женская интуиция не подсказывает вам, что это правда?