— Они защищают уши, — дружелюбно произнес лейтенант. — Чтобы не лопнули барабанные перепонки и чтобы после не ощущать себя как контуженный. Вы себе хотя бы приблизительно представляете шум в стальном барабане, когда по нему бьют десятки пневматических молотков? Вот такой будет шум, когда мы начнем подниматься.

Однако, даже надев наушники, я почувствовал себя так, словно очутился в стальном барабане, по которому бьют пневматические молотки. Я подумал, что наушники ничуть не уменьшали рев. Он проникал в каждый нерв. Но я был неправ, когда я на мгновение, любопытства ради, приподнял один наушник, то сразу вспомнил слова старшего лейтенанта Уильямса относительно барабанных перепонок. Он в самом деле не шутил. И даже в наушниках я через два часа чувствовал себя так, словно моя черепная коробка вот-вот треснет. Временами я бросал взгляд на смуглое узкое лицо молодого валлийца, сидевшего рядом со мной, вынужденного выносить этот грохот изо дня в день, из года в год. Он производил впечатление совершенно нормального человека. Но относительно себя я был убежден, что максимум через неделю, на его месте, я оказался бы в психушке.

К счастью, мне не нужно было находиться в вертолете целую неделю. Я провел в воздухе восемь часов, но мне показалось, что это был  високосный год.

Экскурсия на север вдоль побережья оказалась только началом целого ряда неудачных полетов, которые мы совершили в течение дня в самых разных направлениях. Через двадцать минут после вылета из Торбея мы увидели речку, впадающую в море. Повернув, полетели вверх по ее течению. Приблизительно через милю появились деревья. Они росли по обеим сторонам реки, и ветви их свешивались над водой. В тех местах, где русло было особенно узким, его практически не было видно.

Я прокричал в микрофон:

— Хочу посмотреть, что там внизу!

 И услышал в ответ:

— Мы только что пролетели над местом, где я могу посадить вертолет. Сейчас вернусь и где-то с пол-километра вам придется добираться пешком.

— Зачем садиться, достаточно снизиться и я воспользуюсь веревочной лестницей. 

— Когда вы будете знать столько же, сколько я, о воздействии ветра дующего со скоростью около ста километров в час на вертолет  в долине с крутыми склонами, вы никогда не будете говорить о таких вещах. Даже в шутку. Склон слева, склон справа, сильный порыв ветра в любую минут может бросить нас либо туда, либо сюда. А я хочу все же привести этого воздушного змея домой.

Он развернул вертолет и посадил его защитившись от ветра высоким вертикальным обрывом. Через десять минут я добрался до места, где русло реки было скрыто нависающими с обеих сторон деревьями. Приблизительно столько же времени я потратил на обратный путь.

— Успешно? — спросил меня Уильямс, когда я вернулся.

— Нет. Большой дуб перегородил реку.

— Может быть его специально положили?

— Исключено. Дуб весит тонны две-три, погружен в ил довольно глубоко и видно, что он находится в таком положении много лет.

— Ну что же, это не беда. Не могло же нам повезти сразу, с первого захода, не так ли?

Через несколько минут мы опять натолкнулись на устье реки. Но выглядело оно таким узким, что вряд ли в него смог бы войти большой корабль. Но на всякий случай я решил это проверить. В полумиле от устья река приобрела вид пенистого молока — такой она видится с воздуха, если протекает через пороги, и мы повернули обратно.

Постепенно совсем рассвело. Мы уже пролетели тридцать километров на север. Потянулись крутые скалы с расщелинами, которые почти вертикально обрывались в море,

—  Как далеко это безобразие тянется на север? — спросил я.

— Приблизительно километров восемнадцать, а потом устье залива Лох-Лайрг, но оно очень узкое.

— Вы знаете ту местность?

— Несколько раз летал.

— Бухты там есть?

— Ни одной.

— А на той стороне что? — Я показал на запад, где, несмотря на сильный дождь и низкую облачность, просматривалось скалистое побережье острова Торбей.

— Поверьте, там даже чайки гнезда не вьют.

Я поверил. И мы полетели обратно. От острова Торбей до материка море представляло собой белую пенящуюся массу, большие валы с белыми шапками устремлялись  поперек пролива к берегу. Нигде ни корабля. Даже самые крупные — и те укрылись в гаванях от шторма. В такую погоду летать тоже не особенно приятно. Машину бросало то туда, то сюда. Ощущение было такое, будто сидишь не в вертолете, а в потерпевшем крушение поезде, в те последние его мгновения, когда он уже летит прочь с рельсов. Наверняка после такого полета у меня выработается на всю жизнь антипатия к вертолетным прогулкам. Но когда я представил, как чувствовал бы себя, находясь сейчас в море на яхте, то у меня появилась даже симпатия к этому проклятому вертолету.

Добравшись до исходной точки, мы пролетели километров двадцать на юг, если, конечно, это блуждание можно назвать полетом. Но на самом деле преодолели не менее шестидесяти. Ведь нужно было исследовать каждую бухту и каждое устье реки. Летели мы на небольшой высоте, приблизительно на шестидесяти метрах, но иногда  приходилось спускаться до тридцати, чтобы что-то разглядеть, — из-за сильных дождя и ветра стеклоочистители были почти бесполезны.  Тем не менее я был уверен, что мы ничего не пропустили в этом районе. Мы обследовали все и не увидели ничего.

Я взглянул на часы: девять тридцать. Время уходило, а пока все было бесполезно. Я спросил:

— Как долго может выдержать вертолет такой натиск?

— Я летал на нем более пятидесяти раз над Атлантикой в погоду, которая была много хуже, чем сейчас. — По словам старшего лейтенанта Уильямса нельзя было сказать, что полет действовал ему на нервы или утомлял. А на лице его так вообще отражалась радость. — Самое главное не вертолет, а вы сами. Сколько сможете выдержать?

— Не очень долго, но тем не менее мы должны лететь дальше. Давайте вернемся в бухту, из которой вы меня забрали, и полетим вдоль южного побережья острова Торбей.  Затем на север, вдоль западного его побережья. Затем на восток — обогнем остров с севера и вернемся в исходную точку вдоль восточного берега.

— Слушаюсь, командир. — И Уильямс развернул вертолет на северо-запад, при этом машина исполнила такой танец, что меня едва не стошнило. — Если хотите подкрепиться,  кофе и сэндвичи в ящичке сзади.

Кофе и сэндвичи? Пусть лежат до лучших времен, сказал я себе.

Нам понадобилось почти сорок минут, чтобы преодолеть, борясь с непогодой, тридцать с лишним километров до восточной оконечности острова Торбей. Видимость была настолько плохой, что Уильямс ориентировался только по приборам. При таком сильном боковом ветре он просто был обязан, пролететь мимо цели, но тем не менее добрался до бухты Песчаной с такой точностью, словно шел туда по радару. Мое уважение к Уильямсу возросло от этого еще больше. Этот человек был отличным профессионалом, уверенным в себе. Мне  бы такую уверенность. Внезапно вспомнился Дядюшка Артур и его негативное отношение к предпринимаемым мной действиям. Но нет, прочь такие мысли, я все делаю правильно, надо в это верить! 

— Взгляните туда! — указал Уильямс рукой. К этому времени мы пролетели приблизительно половину южного побережья Торбея. — Там, похоже, можно что-нибудь спрятать. Как вы считаете?

Да, действительно, там можно было что-нибудь спрятать. Большой белый каменный дом в викторианском стиле стоял, приблизительно в сотне метров от побережья и метрах в тридцати над уровнем моря. Можно найти десятки таких домов в самых неожиданных местах на пустынных островах архипелага Гебриды. Один Господь Бог знает, кто их построил, когда и с какой целью. Но, не сам дом, а эллинг на берегу бухты, к которому вела тропинка из дома, привлек наше внимание. Не ожидая указаний, Уильямс уверенно посадил машину возле дома. Я вынул из специального водонепроницаемого отделения у меня под курткой, два пистолета. «Люгер» я сунул в боковой карман, а маленький немецкий «лилипут» пристроил в пружинный зажим спецкобуры с левой стороны груди под курткой. Уильямс, сделав вид, что он всем этим вовсе не удивлен, уставился в окно и начал что-то насвистывать.