— Вы должны быть чрезвычайно осторожны с выводами, Каролина.

— Бетти и Дороти больше не вернутся домой, Анабелла. Кто-то должен за это ответить. Я так хочу. И вы тоже. Мы все этого хотим.

— Но ведь это невозможно себе представить. Человек с его положением и богач…

— Прошу меня простить, Анабелла, но я ничего не понимаю!

— Такой человек! Черт бы вас побрал, Каролина! Мы обедаем вместе. Называем друг друга по имени. Его нынешнюю жену я знаю. Бывшая актриса. Такой филантроп… Человек, проводящий там пятый сезон. Неужели миллионер станет тратить время и деньги, чтобы воздвигнуть такую декорацию…

— Вы говорите о Скурасе? — Я употребил код, произнеся это имя с большим удивлением, словно до меня только сейчас дошло, что мне сказал Дядюшка Артур. — Но с чего вы взяли, что я его подозреваю? У меня нет никаких причин.

— Вот как! — Конечно, трудно двумя словами выразить  чувство искренней радости, глубокого удовлетворения и облегчения, но Дядюшке Артуру это удалось без особого труда. — Но в таком случае зачем вы хотите туда пойти? — Если бы нас кто-нибудь подслушивал, то он уловил бы в голосе Дядюшки Артура нотки зависти и был бы прав. Дядюшка Артур имел только одну слабость: он был чудовищным снобом.

— Хочу побывать на его яхте, полюбоваться его разбитым передатчиком.

— Зачем?

— Давайте назовем это предчувствием, Анабелла, не больше.

Особенностью сегодняшнего разговора были длинные паузы. Наконец Дядюшка сказал:

— Предчувствием? Сегодня утром ты мне сказал, что напал на какой-то след.

— Было такое… Теперь я хорошенько все обдумал и мне бы хотелось, чтобы вы связались с Головным офисом почтово-сберегательного банка в Шотландии. А потом — с архивами некоторых дневных шотландских газет. Предлагаю «Глазго геральд», «Скотиш Дейли экспресс» и особенно еженедельник «Обан таймс».

— Вот как! — На этот раз облегчения не слышалось, только удовлетворение. — Вот это уже больше похоже на дело. С какой целью?

Я сообщил ему, употребив при этом целую кучу его идиотских кодовых имен, что именно я хочу и почему. Когда я закончил, он сказал:

— Я распоряжусь, чтобы мои люди немедленно, занялись этим. Думаю, что смогу собрать всю информацию, которая тебе нужна, до полуночи.

— Тогда она уже мне будет не нужна, Анабелла. Полночь — это слишком поздно.

— Не требуй от меня невозможного, Каролина. — Он пробормотал что-то себе под нос, скорее что-то нецензурное, и добавил: — Ладно, сделаю все, что в моих силах, Каролина. Давай договоримся на девять часов вечера.

— На четыре часа дня, Анабелла.

— На четыре часа дня? — Когда необходимо голосом показать, что собеседник требует невероятного, Дядюшка Артур мог дать мне сто очков вперед. — Ты что, спятил?

— Вы можете за десять минут посадить за эту работу десять человек. И двадцать человек — через двадцать минут. Разве найдется дверь, которая бы не открылась перед вами? Или перед начальником полицейского управления. Профессиональные преступники убивают не ради собственного удовольствия. Они убивают потому, что нет другого выхода. Они убивают, чтобы выиграть время. Для них жизненно важен каждый час. А если он жизненно важен для них, то для нас тем более. Или вы думаете, что мы тут имеем дело с профанами, Анабелла?

— Свяжись со мной в четыре, — сказал он несколько смущенно. — Постараюсь что-нибудь сделать. Каков будет твой ближайший шаг, Каролина?

— Отправлюсь спать, — ответил я. — Попытаюсь немного прийти в себя.

— Ну конечно! — ответил он. — Ведь нам важен каждый час! Ведь нам нельзя терять время! — С этими словами он оборвал связь. В его голосе слышалась горечь. Без сомнения, он был глубоко оскорблен. Но Дядюшка Артур может позволить себе спокойно выспаться  предстоящей ночью — конечно, если он не страдает бессонницей. А у меня было предчувствие, что мне это не удастся. Никакого ясновидения, никакой мистики, но предчувствие такое, что не заслонить и Эмпайр-Стэйт-Билдингом. И второе такое же предчувствие касалось «Шангри-Ла».

Будильник поднял меня ровно без десяти четыре. Мне было еще хуже, чем когда я после еды, состоящей из тушенки и консервированного картофельного пюре, улегся спать. Если бы старина Скурас был истинным джентльменом, он должен был бы пригласить нас на ужин. Я чувствовал себя ужасно старым. Слишком долго я работал на Дядюшку Артура. Жалованье было хорошим, но условия работы — просто невозможные. А вот Дядюшка Артур, готов биться об заклад, он после второй мировой войны и в глаза не видел банки тушенки. Постоянная угроза того, что жизнь твоя каждую минуту может оборваться, способна состарить даже очень стойкого человека.

Ханслет вышел из своей каюты в тот момент, когда я выполз из своей. Выглядел он не лучше меня. Если бороться со злом приходится таким старикам, как мы, то, видимо, подрастающее поколение никуда негодные задохлики. Проходя по кают-компании, я с раздражением думал о людях, считающих раем для прогулок на яхте Гебридские острова в целом и район острова Торбей в частности и утверждающих, что лучших мест в Европе больше нет. Судя по всему, они в этих местах никогда не бывали. Их родиной, которую они никогда не покидают, является Флит-стрит. Эта кучка людей на вокзал Кинг-кросс смотрит как на северную границу цивилизованного мира.

Было четыре часа осеннего дня, но он больше походил на ночь. Солнце еще не зашло. Бессильное, оно еще долго будет пытаться пробить густые темные тучи, которые у горизонта превращались в чернильную массу. Хлесткий сильный дождь пенил воду и уменьшал и без того плохую видимость до четырехсот метров. Сам городок, расположенный в полумиле от нас, скрылся в тени круто поднимающихся, поросших соснами холмов, и, казалось, вообще не существовал. На северо-западе я увидел навигационные огни судна, огибающего мыс. Это, должно быть, Скурас возвращался после проверки новых стабилизаторов. Там на сверкающем чистотой камбузе «Шангри-Ла» шеф-повар, по-видимому, готовил роскошный ужин, к которому мы не были приглашены. Я попытался отогнать подальше мысли о вкусной пище, но это мне не удалось. Пришлось примириться и последовать за Ханслетом в машинное отделение.

Ханслет присел рядом со мной, взял резервные наушники и положил на колени блокнот. Кроме многих прочих вещей, он умел стенографировать. Я мог только надеяться, что Дядюшка Артур сообщит нам кое-что, что Ханслет смог бы записать. Надежды мои в известной степени оправдались.

— Прими мои поздравления, Каролина, — сказал Дядюшка Артур, не теряя времени на предисловия. — Ты действительно кое на что напал. — Если монотонному и невыразительному голосу можно придать оттенок теплоты, то Дядюшка Артур проделал это с блеском. Его голос прозвучал довольно дружелюбно, хотя, может быть, все дело в наушниках, но, как бы то ни было, он не начал разговор с ругани. — Мы нашли банковские счета, которые тебя интересовали, — продолжал он. Потом назвал номера, уточнил даты и какие суммы поступали каждый раз — все, что меня не интересовало, а напоследок добавил: — Последние взносы были сделаны двадцать седьмого декабря. В обоих случаях соответственно по десять фунтов. Сейчас на каждом счету по семьдесят тысяч сто сорок фунтов стерлингов. Счета не закрыты.

Он выждал какое-то время, чтобы я успел поздравить его с успехом (что мне и пришлось сделать), а потом продолжил:

— Но это ерунда по сравнению с тем, что я скажу, Каролина, по поводу твоего запроса о загадочных происшествиях, несчастных случаях, смертельных исходах и заявлениях о без вести пропавших на западном побережье Шотландии. Эта информация, Каролина, поистине золотая жила. И почему мы не подумали об этом раньше? У тебя карандаш под рукой?

— Харриет с ним сидит рядом.

— Тогда начинаю. Этот год был, видимо, самым плохим для моряков Западной Шотландии. Но сперва кое-что о прошедшем годе. «Пинто», отличная моторная посудина длиной сорок пять метров, вышел из Кайл-оф-Лохалш четвертого сентября в восемь часов утра, взяв курс на Обан. Должен была прибыть в тот же день во второй половине, но так и не прибыл. Бесследно исчез.