Когда я закрыла за собой дверь, я отчетливо услышала возмущенный рык того, кто не был готов к такой подставе. 

Возвращаясь  к себе в нижние покои и уже вкусив сладковатый привкус небольшой, но ощутимой победы, я размышляла о том, как забавно устроен мир. 

Вчерашняя хозяйка огромного Хельгарда, а ныне ссыльная в собственном доме, стала тайным советником его властелина по столь щекотливому вопросу, как выбор новой жены. 

Мысли эти, впрочем, имели оттенок не столько торжества, сколько привычного, едкого сарказма. Ситуация напоминала старую, потрепанную книгу, в которой страницы были перепутаны, а сюжет окончательно заигрался в абсурд.

Проходя по затемненному коридору, ведущему в крыло прислуги, я неожиданно замерла, услышав приглушенные, но отчетливые голоса, доносившиеся из-за полуоткрытой двери в кладовую для белья. 

Оба голоса были мне знакомы. Один принадлежал одной из претенденток в жены — Лиот, которую я окрестила самовлюбленной интриганкой. Хозяйкой же второго с явными ядовитыми нотками, была та самая служанка Лина, чье лицо я мысленно уже не раз украшала синяком под глазом.

Любопытство, это вечное топливо для неприятностей, заставило меня прижаться к холодной каменной стене и замереть, превратившись в тень. Я стала невольной свидетельницей беседы, которая по своей циничности могла бы превзойти торговлю на базаре.

— Милая Лина, — прозвучал мелодичный, я бы даже сказала, чересчур сладковатый голос Лиот, — расскажи-ка мне о прежней хозяйке. Чем она не угодила хозяину? Говорят, она была… с придурью?

— О, светлейшая, — с наслаждением начала Лина, и в ее тоне зазвучало явное злорадство, — особенной — это мягко сказано. Унылой тенью бродила по замку целыми днями. Хозяин, человек суровый, но ответственный и справедливый. Он долгие годы терпел ее занудство, но всему есть предел.

— Что ты говоришь? — с деланным участием переспросила кандидатка. — Но разве занудство — это причина для развода?

— А как же? — оживилась служанка. — За все годы ни разу по-настоящему не улыбнулась, будто жила не с  Рикардом Грейстеном, а с чертом лысым. А кому, скажите, приятно видеть каждый день такое угрюмое лицо? Слово лишнее не промолвит, сидит в своих покоях, будто сова нахохлившаяся. Тоску наводит, воздух отравляет одним своим видом. Даже прислуга от нее шарахалась, а преставьте, каково хозяину? Хандрит постоянно, а о чем — одним богам известно.

Последовала пауза, густая и многозначительная. До моего притаившегося слуха донесся шелест платья и я предположила, что Лиот подошла ближе к Лине. 

— И где же она теперь, эта… унылая душа? — спросил тонкий голосок и в нем я уловила ледяную нотку.

“Сама ты унылая! — возмущенно фыркнула я про себя. — Вот душа тут как раз, самая что ни на есть веселая!” 

— О, — Лина понизила голос, перейдя на конспиративный шепот, — влачит жалкое существование в нижних покоях. В каморке, что напротив конюшни. Темно, сыро, мыши бегают. Места, в общем, на собачью конуру. 

“Ой, — скривилась я. — А ты приврать-то тоже та еще любительница, Лина! Нормальная у меня комната!” 

— Как печально, — без тени печали произнесла кандидатка. — И, должно быть, будет безнадежно стеснять она теперь будущую хозяйку своими грустными ликами. Нельзя ли как-то… ускорить естественный ход вещей? Чтобы всем было спокойнее. У меня как раз есть довольно веселая служанка. 

В тишине прозвучал мягкий, соблазнительный звон, будто монетка упала на камень.

— Я полагаю, за услугу такого рода можно обеспечить тебя вознаграждением, достойным твоего умения хранить секреты, — продолжила гостья. — Главное — чтобы все было тихо. Максимально незаметно.

Раздался звук, будто шелковый мешочек положили на ладонь. Голос Лины стал твердым и деловитым.

— Будет сделано, светлейшая. Все будет тихо.

Стоя за стеной, я мысленно похлопала в ладоши. План был тонок, как удар кинжалом в спину: устранить помеху тихо, без шума. Что может быть логичнее в этом мире суровых условностей?

Поняв, что сегодня ночью на меня придут охотиться, я не стала тратить время на размышления о несправедливости. Вместо этого в голове молнией пронесся контр-план, в котором я решила действовать, как и во всем в этом мире — наоборот. 

Первым делом я отправилась на кухню, где у доброй Марты, уже убиравшей кухню, попросила большую бутыль с растительным маслом.

— Дитя, да на что тебе столько? — удивилась она, широко раскрыв глаза.

— Дверь скрипит, Марта, — соврала я с безобидной улыбкой. — Петли смазать надо, а то спать мешает. Скрип на всю каморку.

— Ох, — покачала головой кухарка, но полезла в кладовую. — Бери, родная. Только смотри, не пролей, пол тогда скользкий станет.

Затем мой путь лежал на конюшню. Усатый конюх с лицом, высеченным из гранита, дремал на обрубке у стойла.

— Доброго вечера, — окликнула я его тихо. — Не найдется ли у вас крепкой веревки и пары самых звонких колокольчиков.

Он открыл один глаз, потом второй. Смотрел на меня так, будто я заговорила на лошадином.

— Колокольчики? — переспросил он хрипло. — Хозяйка… ты чего?

— Птиц отгонять, — без колебаний выдумала я. — Под окном стаями слетаются, каркают. Спать не дают. Хочу их попугать.

Конюх еще мгновение молчал, оценивая. Потом тяжело вздохнул, пожал плечами — дескать, не мне судить причуды знати, даже опальной — и принес просимое.

— На, — буркнул он. — Только чтобы тихо было. Лошади пугаются звона.

Вооружившись трофеями, я вернулась в каморку. При свете коптящей лампады растянула веревку поперек комнаты у самого входа, привязав к ней колокольчики. 

Свою старую подушку я аккуратно распорола по шву и взбив внутри серый пух и мелкие перья положила на пол у двери. 

Соорудив на кровати иллюзию лежащего человека и погасив свет, я притаилась в углу на стуле, завернувшись в плащ. Ночь тянулась мучительно, каждый шорох в коридоре заставлял сердце биться чаще. 

Я сжимала в руках прохладную глиняную бутыль и мысленно репетировала предстоящее представление. 

Лина пришла глубокой ночью, когда в замке царила мертвая тишина, а я уже малодушно надеялась на то, что она про меня забыла и мне удастся поспать. 

Дверь бесшумно отворилась и в проеме возникла ее тонкая тень. Она замерла на пороге, всматриваясь в темноту. Решив, что я сплю крепким сном спиной к ней, Лина сделала неосторожно быстрый шаг внутрь, и тут же запуталась ногой в веревке. 

Колокольчики сорвались с места и залились пронзительным, неистовым звоном.

Я вышла из темноты. Прежде чем она успела вскрикнуть, с силой выплеснула на нее блестящее растительное масло.

Не дав ей опомниться, я схватила подушку и вытряхнула на нее целое облако пуха. Перья мгновенно прилипли к промасленной ткани. Лина, захлебываясь от ярости и отплевываясь, была похожа на гигантского, перепуганного цыпленка.

— Ты… ты ведьма! — прошипела она, пытаясь стряхнуть липкую массу. — Хозяин тебя сожжет за это! Тебе не жить!

— Посмотрим, — спокойно ответила я, хватая ее за скользкий рукав.

Вытолкнув ее в коридор, я тут же вылила остатки масла на каменный пол. 

— Аннушка уже разлила масло! — флегматично произнесла я знаменитую фразу из “Мастера и Маргариты”. 

Лина, отчаянно взмахнула руками, поскользнулась и тяжело грохнулась на пол. Попыталась встать и снова упала, шлепнувшись в липкой луже, а колокольчики на ее ноге продолжали призывно звенеть.

Этот дикий перезвон, смешанный с хлюпаньем и сдавленными ругательствами, поднял на ноги весь замок. В коридоре засветились огни, послышались испуганные возгласы, топот босых ног.

Первым среди толпы проснувшихся появился Рикард. Он был в одних штанах, с голым торсом и злой, как тысяча чертей. Его лицо, искаженное яростью и недосыпом, было красноречивее любых слов. 

За ним, стыдливо отворачиваясь и перешептываясь, толпились разбуженные невесты в ночных сорочках и наспех запахнутых халатах.