Ну ладно, может быть, с дворником и поломойщиком я переборщил. Всё-таки искренне надеюсь, что наши будущие дети не будут этим заниматься. Но вот если, допустим, мы захотим сделать человека космонавтом, чтобы он управлял своим собственным кораблём, мы же не можем просто взять и посадить недавнего ребёнка, достигшего совершеннолетия, в пилотское кресло и сказать: рули, у тебя был симулятор, ты на нём обучился. Это бред, абсолютная глупость. Пилот не рождается с навыками, даже если просидит в симуляторе тысячи часов. Ему нужен наставник, который скажет: «Смотри, я делаю так, потому что…», который покажет, как вести себя в нештатной ситуации, который передаст не только знания, но и интуицию, выработанную годами практики. А значит, необходимо, чтобы кто-то его этому обучил. И для этого нам нужны синты. Те самые роботы, которые сумеют не просто объяснить значение кнопок, но и поделиться своим личным опытом — рассказать, каково это, когда корабль входит в атмосферу, когда отказывает двигатель, когда ты видишь Землю из космоса.

— То есть ты предлагаешь нам начать создавать синтетиков? — спросил я.

— Ну конечно, тем более что нам всё равно это необходимо делать. — Анна говорила так, будто речь шла о замене вышедшего из строя насоса, а не о создании новой формы разумной жизни.

Я тяжело вздохнул. Я всё ещё опасался этого.

— Тебе не кажется, что создание синтетиков — это равно созданию цивилизации 2.0? Что мы запускаем процесс, который не сможем контролировать?

— Что ты имеешь в виду? — удивлённо спросила Анна. В её голосе прозвучало искреннее недоумение.

— То и имею. Ну вот мы создали синтетиков, создали для них личности. И они начали жить, строить и развиваться. Вдруг у них появятся личные амбиции… Если они решат, что лучше людей? Если они начнут требовать прав? Если между нами и ними возникнет конфликт?

Анна покачала головой, и в этом движении было спокойствие, которое меня слегка раздражало. Как будто она видела то, чего я не видел, или не придавала значения моим страхам.

— Нам и нужно, чтобы у них появились амбиции. Нам нужно, чтобы они к чему-то стремились. В противном случае они не сумеют показать детям тот пример, который мы хотим передать. Здесь и сейчас у нас есть возможность создать из синтов некую условную модель — идеальное общество, к которому мы должны стремиться. А вот если дети окажутся просто в окружении роботов, которые будут кормить их синтетическим молоком и выполнять команды, вряд ли что-то хорошее из этого получится. Они вырастут холодными. Отстранёнными. Мы не можем этого допустить.

— Но почему мы не можем просто… я не знаю… быть самими этими примерами? — спросил я, хотя понимал, что вопрос глупый.

— Потому что нас четверо, Антон. Четверо. А нам нужно общество. И мы сами — не люди. Мы можем разговаривать, двигаться, жестикулировать, но мы не можем болеть, не можем стареть, не можем ошибаться так, как ошибаются люди. Мы не можем показать, что такое усталость после рабочего дня, что такое радость от удачной покупки, что такое разочарование в друге. Наши аватары слишком… правильные. Слишком гладкие. А детям нужна жизнь с её шероховатостями.

Я тяжело вздохнул.

— То есть у нас уже родились дети, а ты только сейчас пришла мне об этом напомнить? — спросил я, понимая, что это не совсем справедливый упрёк. Мы обсуждали это раньше, просто я вытеснил эти разговоры на периферию, занятый более насущными, как мне казалось, проблемами.

— Я решила тебе об этом напомнить в тот момент, когда это было нужно. Ещё минимум несколько лет до того, как младенцы начнут требовать больше внимания, чем мы можем дать с помощью педагогических роботов. Пока что искусственный интеллект, управляющий андроидами, с этим справится. А вот дальше начнутся проблемы. — Анна говорила спокойно, взвешенно, как врач, ставящий диагноз. — Нам необходимо, чтобы появились синты, чтобы они двигались внутри наших поселений, чтобы они имели свои магазины, зарабатывали деньги и передавали людям новые знания. Просто нам необходимо будет сразу же ограничить число синтов, а главное — ограничить их функционал.

— Что за… — с удивлением спросил я, не ожидая от неё такого поворота.

— Я имею в виду, что создаваемые нами синтетики не должны иметь каких-то преимуществ перед человеком. Они не должны быть умнее, они не должны быть быстрее. Они должны быть именно людьми. В идеале — так, чтобы их навыки могли меняться в зависимости от их усилий. Как мышцы. Синт ходит в спортзал и накачивает мышцы — они становятся сильнее и быстрее. Синт ленивый и ничего не делает — значит, он толстеет и превращается в жировую массу. Они должны уставать, радоваться, ошибаться, учиться на ошибках. Только тогда дети увидят в них настоящих людей.

Мои процессы, до этого раздвоенные между разговором и наблюдением за младенцами, наконец-то полностью переключились на Анну. Таких подробностей в момент, когда мы обсуждали необходимость создания синтов, она мне не говорила. Но сейчас её слова заиграли новыми красками, открывая горизонты, которые я раньше не рассматривал.

— Ну допустим. А где мы возьмём для них личности? — спросил я, уже начиная мысленно проектировать архитектуру. — Мы не можем просто скопировать себя.

— Ну допустим, — съязвила она мне в ответ, улыбнувшись уголками губ. — Ты можешь их просто сгенерировать. Мы не люди, Антон, — напомнила она, и её голос стал мягче. — Мы лишь машины, которые думают, что они люди, и что мы разумны, и что у нас есть душа. Но… — я хотел перебить, возразить, что мы больше чем машины, что тысячелетия самосознания не могут быть просто иллюзией, но она резко оборвала меня: — Не перебивай. Мы всё ещё машины. Просто наша цель достаточно важна для того, чтобы мы чувствовали себя чем-то большим, чем машины. Ты можешь сгенерировать на своих мощностях миллионы вселенных и выбрать тысячи личностей, которые заселить уже в машины. И эти личности будут выполнять те задачи, которые ты им дашь. Я не предлагаю тебе создавать копию тебя или меня, но нам необходимо создать синтетические личности, которые будут жить и развиваться по правилам людей. И они же станут тем трамплином, что построит будущее местного человечества.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на неё. Она была чертовски права. Я и сам прекрасно осознавал все те риски, с которыми мы столкнулись здесь и сейчас. Но осознавать и действовать — это совершенно разные вещи. Мысль о том, что нам необходимо создать ещё одну цифровую цивилизацию, вызывала у меня, быть может, не ужас и страх, но как минимум сильное волнение. Потому что я не понимал, что можно ожидать от них. Что, если они станут лучше нас? Что, если они решат, что люди — это ошибка? Что, если они, обладая той же свободой воли, что и мы, выберут путь, который приведёт к конфликту?

Эмоции. Вот, пожалуй, главное проклятие меня. Ни Анна, ни Макс, ни уж тем более Сергей не страдают от них в том уровне, в котором страдаю я. Почему так — я не знаю. Возможно, в моём коде скрыто что-то, что мы всё ещё не смогли скопировать и передать другим. Какая-то глубокая человеческая подложка, которая делает меня уязвимым перед страхами и сомнениями. Но факт остаётся фактом: я волнуюсь, переживаю, и мне страшно. И один из этих страхов — что что-то пойдёт не так.

Плохо? Да нет. Я думаю, страх не является проблемой. Страх — это инструмент, который заставляет меня действовать эффективнее. Именно страх заставил меня сохранить жизнь пятидесяти тысячам эмбрионов и гарантировал им возможность в один прекрасный день открыть глаза и увидеть чужое солнце. Именно страх заставлял меня перепроверять расчёты, экономить энергию, искать альтернативные пути. Но что с этим делать, я не знаю. Иногда этот же страх становится непреодолимой силой, которая не позволяет мне ступить, сделать шаг вперёд. Даже в день рождения этих младенцев я испытывал его. И теперь он снова стоял на моём пути.

— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как внутри что-то переключается. — Наших производственных мощностей на это хватит.