Она позволила себе эту слабость — ровно на одну секунду. Потом встала, подошла к виртуальному окну, за которым простирался бесконечный космос, и посмотрела на Гиацинт. Огромный, равнодушный, величественный.

Она закрыла глаза и на миг позволила себе представить, как однажды — через века — люди выйдут из пещер под голубое небо Эллады или Ирии. И скажут: «Спасибо, Анна. Ты сделала это возможным».

«Спасибо, Анна, — повторила она про себя. — Спасибо, что держала всё это вместе, когда казалось, что оно разваливается. Спасибо, что не бросила. Спасибо, что поверила».

А потом она открыла глаза и вернулась к таблицам. Потому что пока что небо оставалось красным. А мечты — всего лишь мечтами. Но именно эти мечты заставляли её продолжать.

Она улыбнулась уголком губ — почти незаметно — и начала перераспределять очереди. Потому что кто-то же должен держать всё это вместе. Потому что если она сорвётся, если устанет, если позволит себе хотя бы на минуту подумать «а может, всё к чёрту», то рухнет вся конструкция. И тогда уже никто не выйдет ни под какое небо. Ни через тысячу лет, ни через десять тысяч.

Анна работала. Она пересчитывала маршруты, перераспределяла приоритеты, отвечала на запросы. В её системе не было места для ошибки — и она знала это. Каждое её решение, каждое изменение в графике отзывалось на стройках за миллионы километров отсюда. Одна неточность — и на Элладе остановятся работы. Одна задержка — и на Ирии не хватит материалов. Она держала в голове сотни переменных одновременно, и это было похоже на танец — сложный, изнурительный, но, если получалось, почти прекрасный.

Она работала. Секунда за секундой, час за часом. Пересчитывала маршруты грузовых кораблей, перераспределяла приоритеты, отвечала на запросы Антона и Макса, каждое сообщение которых начиналось с фразы «Срочно!» и заканчивалось «Спасибо, Анна, ты лучшая». Она знала, что они её ценят. Но иногда хотелось, чтобы они хотя бы раз подумали, прежде чем отправить очередной «срочный» запрос. Хотя бы раз спросили себя: «А Анна справится с этим без срыва всех остальных планов?» И, наверное, ответили бы: «Справится. Она всегда справляется». И снова отправляли.

Анна вздохнула и открыла очередное сообщение от Макса: «Ань, привет. Тут такое дело. Я тут подумал, а не сделать ли нам подземный парк с водопадом? Это поднимет настроение первым колонистам. Нужно 400 тонн пластика и 200 тонн стекла. Можно в ближайшие пару месяцев?».

— Можно, — прошептала Анна и, улыбнувшись, добавила задачу в список. — Конечно, можно. Ведь я же Анна.

Новая глава моей истории начинается здесь, на орбите Ирии. Именно так я решил назвать четвёртую планету в этой системе, где мы будем создавать вторую колонию.

Красная, землеподобная планета обладала тонкой атмосферой и шикарным каньоном — не таким глубоким, как на Элладе, но всё же протяжённым: около двух тысяч километров в длину и почти километр глубиной в самом глубоком месте. Там, на дне этого величественного разлома, царили вечные сумерки — свет звезды едва пробивался сквозь красноватую дымку, создавая ощущение, будто ты находишься внутри огромного, древнего собора, где вместо витражей — пыль и скалы. Атмосфера там была заметно плотнее, чем в целом по поверхности планеты, что шло в плюс к удобству. Роботы-спелеологи, которых мы уже туда отправили, докладывали: стены каньона относительно стабильны, трещин мало, сейсмическая активность минимальна. Идеальное место для первого города.

Одновременно с моего «спеца» — тяжёлого транспортного корабля, который висел рядом с «Ковчегом», — вылетали сотни других летательных аппаратов. Их задачей была дополнительная разведка и доставка первых роботов-строителей и строительных машин. Торопиться некуда. В отличие от Макса, который сейчас чуть ли не каждый день спамил отчётами об успехах и о том, какие изменения он хочет внести в будущую колонию — подземный лес, космодром с панорамными окнами, даже виртуальные проекции звёздного неба внутри пещер, — я не считал нужным что-то менять прямо сейчас. Здесь и сейчас у меня шла грубая подготовка к будущему поселению. Ещё наверняка будут внесены тысячи правок, которые приведут к тому, что реальность сильно будет отличаться от того, что мы нарисовали в своих виртуальных головах.

Сейчас я представляю себя не более чем плотником, который взял деревянную чурку и начал придавать ей общую форму, прежде чем получить какую-то законченную деталь. Сейчас не важна точность — важно придать форму. А детали придут потом — когда мы поймём, где трещины, где сучки, где дерево трескается под давлением. И всё-таки думать о чём-то важном мне это никак не мешает.

С того момента, как мы перешли в финальную стадию, меня волнует главный вопрос: что будет с человечеством? Точнее, не так: что будет с человечеством здесь, в этой звёздной системе?

Что произошло на Земле и как она сейчас выглядит, мы по очевидным причинам не представляем даже примерно. Ничего хорошего — незадолго до отлёта нашего корабля из Солнечной системы человечество, мягко говоря, уже не справлялось, судя по тому, что мы видели: экологические катастрофы, войны за ресурсы, распад крупных держав. Но прошло уже более пяти тысяч лет, и с равной долей вероятности люди могли как заново воскреснуть, подобно птице Феникс, в своей Солнечной системе и отправить новые флотилии колониальных кораблей, так и окончательно превратиться в бледную тень себя прошлых или и вовсе вымереть. Я иногда ловлю себя на том, что смотрю в сторону Солнца — крошечной точки на экране — и пытаюсь представить, что там сейчас. Есть ли ещё кто-то живой? Есть ли русские? Есть ли хоть кто-то, кто помнит, что такое «Родина»?

Не лучший момент выбрало человечество для того, чтобы отправлять десятки колониальных кораблей к другим звёздам. С другой стороны, а был ли шанс на лучшее время? И всё-таки они решились. И я здесь — один из результатов этого решения.

Но это не снимает главного вопроса: а что будет с человечеством здесь?

Социологи, учёные и умники Земли, которые рассуждали на тему того, какое общество строить в колониях, несмотря на всё время, посвящённое этому вопросу, так ничего и не придумали. «Форма определяет функцию», — кажется, так говорил какой-то древний покойник. И именно эта форма зависит от того, куда именно прибудет колониальный корабль.

Если он увидит пригодную для жизни планету, к которой можно просто приземлиться и жить — это одно. Если это будет мир с агрессивной флорой и фауной, с другой биохимией — это совсем другое. Эти условия принципиально меняли ход развития потенциальной цивилизации. И хотя человечество отправляло корабли к звёздам, в спектрах которых угадывались условия, комфортные для наших нуклеиновых кислот, всегда оставался шанс, что что-то пойдёт не так. И там будут другие формы жизни — если вообще будут.

Рассматривался даже вариант, именно как у нас, когда прибываешь, а ничего подходящего для колонизации нет. Правда, умники в этой ситуации предполагали, что корабль просто полетит дальше, к следующей системе. И уж там точно должен будет найти пригодную планету.

У нас же этот случай, как выяснилось, стал особым. Лететь к другой звезде мы отказались. Да, это уже неразумно, если говорить откровенно. Моя последняя попытка уговорить Коллектив совершить перелёт в следующую систему была в большей степени актом человеческого отчаяния. Хотя нет, не отчаяния — надежды. Надежды на то, что они согласятся и мы гарантируем людям лучшее будущее в другой системе, с открытым небом, с морем, с лесами.

Но они сказали «нет». И против этого не попрёшь. Значит, теперь мы будем работать с тем, что есть. А то, что есть, вызывает массу вопросов.

Ни Макс, ни Анна, которая, казалось бы, по моей хитрой задумке должна была отличаться склонностью к социологии, — никто из нас не рассуждал на тему того, как нам строить человечество. Анна уже давно плюнула на эти философские рассуждения и ударилась в техническую часть. Вот тебе и свобода личности.