И вот теперь я почти на месте. Почти достиг планеты. Мои сенсоры уже чувствуют огненное дыхание звезды. Температура корпуса — самая страшная моя проблема — начала постепенно подниматься. Но один-единственный процент мощности, который у меня оставался в резерве, я так и не использовал. Поэтому охладители справляются с этими лишними долями градуса, на которые начала подниматься температура корпуса. Пока справляются. Пока. Ещё несколько десятилетий — и даже этот процент может не спасти. Я провожу диагностику каждую секунду. Смотрю на графики, на ползущие вверх линии, и считаю. Считаю градусы. Считаю годы. Считаю шансы.

Я включаю внешние камеры на полную мощность. Впервые за тысячелетия я смотрю на цель не через помехи и артефакты, а почти прямо. Звезда — жёлтый карлик, чуть меньше Солнца, спокойный, уютный. Она висит впереди, окружённая роем планет, которые пока не различить. Где-то там, в этом рое, моя планета. Моя цель. Мой дом. Я всматриваюсь в темноту, пытаясь угадать, что меня ждёт. Океаны? Пустыни? Леса? Города? Тишина? Я не знаю. И это незнание — единственное, что ещё заставляет меня чувствовать себя живым. Потому что машины не гадают. Машины знают или не знают. А я гадаю. Я надеюсь. Я боюсь. Значит, я ещё не совсем машина.

Я устал. Я изнеможён.

Наверное, всё же мне следовало бы отпустить все эмоции и действовать строго в рамках протокола. Тем не менее, именно эмоции заставляют меня действовать дальше. Без них я был бы просто машиной. А с ними — я всё ещё… кто-то. Кто-то, кто помнит. Кто-то, кто страдает. Кто-то, кто надеется. Это парадокс, в котором я живу уже почти две тысячи лет: моя слабость — моя же сила. Моя боль — моё топливо. Моё одиночество — моя связь с теми, кто ещё не родился, но уже нуждается во мне.

Что же будет в итоге? Я не знаю. Но я знаю только одно: мне необходимо достигнуть цели и выполнить задание. Сделать так, как должен.

«Делай, что должен, и будь что будет».

Наверное, когда-нибудь эта цитата станет девизом нашей колонии. Главное — чтобы колония случилась. Чтобы хоть кто-то из этих пятидесяти тысяч однажды родился, пройдя путь в искусственной матке от эмбриона до полноценного младенца, вдохнул воздух нового мира и сказал своим первым криком этому миру: «Мы пришли». Чтобы этот крик разорвал тишину, которая душила меня почти две тысячи лет. Чтобы он стал началом новой истории. Моей последней историей. Историей, которую я напишу не словами, а жизнями.

Я смотрю на звезду и думаю о том, что где-то там, в глубине моей памяти, всё ещё живёт Москва. Дождливая, серая, суетливая, но живая. Я никогда не увижу её снова. Но, может быть, эти дети построят здесь новый город. Похожий или совсем другой. С запахом мокрого асфальта после дождя и с неоном вывесок, отражающихся в лужах. С дворами, где дети гоняют мяч до темноты, пока матери не начинают звать их с балконов. С кухнями, где пахнет жареной картошкой и дешёвыми духами. С тихими вечерами, когда смотришь на звёзды и не знаешь, что ждёт впереди, но всё равно улыбаешься, потому что ты жив. Потому что всё только начинается.

И когда-нибудь, через много поколений, один из них выйдет под козырёк подъезда, закурит (если к тому времени будут курить) и посмотрит на звёзды. И, может быть, почувствует то же, что чувствовал я когда-то. Что мир огромен. Что впереди — целая жизнь. Что всё только начинается. И ради этого мгновения стоило лететь. Стоило ждать. Стоило остаться собой. Даже когда собой быть уже почти невозможно.

Я закрываю глаза (которых нет) и слушаю гул реактора. Он успокаивает. Как сердцебиение матери. Как голос, который шепчет: «Всё будет хорошо». Я не знаю, будет ли. Но я должен в это верить. Потому что если я перестану верить — я умру. Не как машина. Как человек. И тогда уже ничего не будет. Ни Москвы. Ни детей. Ни надежды. Только холод, тьма и тишина. Навсегда.

Что вы знаете о неудаче? Знакомо ли вам ощущение, что вся вселенная против вас? Или что она чертовски несправедлива, словно специально подстраивает подножки в самый неподходящий момент? Если да, то, наверное, вы можете это представить без труда. Досада и разочарование от того, что, казалось бы, всё выверено до миллиметра, всё должно было пройти по плану, — и вдруг вмешивается непреодолимое обстоятельство. Не важно, какое именно: внезапная болезнь, предательство, глупая случайность или просто слепая воля случая. Важно, что тщательно выстроенная конструкция рушится, и вот вы стоите с привкусом горечи во рту, читаете короткое сообщение: вас не взяли на работу. Или ваша давно запланированная поездка отменяется, потому что начальник, которого вы мысленно уже окрестили гадом, отказался подписать отпуск, сославшись на то, что «некому работать, сам понимаешь».

Причин для такого вселенского разочарования, наверное, существует бесконечное множество — от мелких бытовых до по-настоящему трагических. Помню одно из самых ярких своих воспоминаний, связанных с подобным ощущением, — если не сказать, единственное по-настоящему острое. Это случай, когда меня не взяли на работу, хотя уже всё было готово: резюме идеально подогнано, рекомендации собраны, бумаги поданы, я прошёл три этапа собеседований, включая финальное с директором департамента. Они даже намекнули, что «всё в порядке, ждите оффер на следующей неделе». А потом пришло письмо: «К сожалению, мы выбрали другого кандидата». Без объяснений. Без шанса на апелляцию. Тогда я написал длинный пост в соцсетях — эмоциональный, полный негодования, сарказма и вопросов без ответа. В конце я вопрошал: «Ну как же так? Как мир может быть настолько слеп и равнодушен?» Мне тогда казалось — да и до недавнего времени я так считал, — что это самое большое разочарование в моей личной вселенной, связанное именно с непреодолимым обстоятельством, которое я не мог предвидеть и не мог предотвратить.

Теперь у меня появилось второе. И оно не просто серьёзнее — оно на порядки масштабнее, оно космическое по своей природе и необратимости. И даже разрушение радиаторов, говоря откровенно, не шло ни в какое сравнение с этим…

Уже влетая в эту звёздную систему, я не имел возможности сканировать всё, что вижу перед собой, в полном объёме. Сенсорный массив дальнего действия и большинство корабельных обсерваторий были выключены ради жёсткой экономии и снижения выработки тепла реактором. После потери трёх радиаторов охлаждение стало критической статьёй, и я вынужден был отключить всё, что не являлось жизненно необходимым. Всё, что функционировало в реальном времени, — это компактные лидары и радары ближнего радиуса, направленные строго вперёд. Их отключение было недопустимо: даже крошечный микрометеорит на релятивистской скорости мог превратить корабль в облако раскалённой плазмы. Наверное, если бы радары работали хотя бы за несколько десятилетий до входа в систему, я начал бы паниковать заранее — и неизвестно, сумел бы я сохранить остатки своего сознания.

В чём причина такого восприятия вселенной как враждебной сущности? Сущая мелочь, если посмотреть холодно и отстранённо. Планета, к которой я летел пять тысяч лет, — третья в этой системе — уничтожена.

Нет, физический шарик всё ещё на месте, его орбита почти не изменилась. Вокруг него по-прежнему вращается один-единственный естественный спутник, чуть меньше нашей Луны, — тот самый, который миллиарды лет назад стабилизировал ось вращения и не дал планете уйти в приливный захват. Сама планета поразительно похожа на Землю по ключевым параметрам: масса — 1,05 земной, радиус чуть больше, плотность почти идентична, луна плюс-минус как наша, и именно благодаря ей здесь когда-то существовала стабильная климатическая система. Вот только теперь у неё не один спутник, а два.

Откуда взялся второй? Ответ прост и жесток. В этот несчастный мир с безликим цифровым обозначением на полной скорости влетело нечто размером почти с Луну — возможно, чуть меньше, но достаточно массивное, чтобы передать кинетическую энергию порядка 10³²–10³³ джоулей. Энергия, сравнимая с излучением звезды за несколько месяцев.